Дорога в тысячу ли
Молчание Исэка беспокоило Ёсопа.
— Военная полиция будет преследовать тебя, пока ты не сдашься или не умрешь, — сказал Ёсоп. — И твое здоровье, Исэк. Ты должен быть осторожным, чтобы не заболеть снова. Я видел арестованных здесь. Даже если они выходят из тюрьмы, это не похоже на возвращение. Судьи здесь японские, полицейские — японцы, законы неясны. И ты не сможешь доверять другим корейцам. Есть шпионы и провокаторы. В дискуссионных группах поэзии есть шпионы, и в церкви тоже. В конце концов каждого активиста снимают, как спелый фрукт с дерева глупости. Они заставят тебя подписать признание даже в том, чего ты никогда не делал, понимаешь? — Ёсоп замедлил шаг.
Кёнхи коснулась рукава мужа.
— Йобо, ты слишком переживаешь. Исэк не замешан в таких делах. Давай не станем портить их первую ночь.
Ёсоп кивнул, но его снедало беспокойство. Тревожась за брата, он должен был растолковать обстановку, убедить Исэка в том, что протест — это только для молодых людей без семьи.
— Мать и отец убьют меня, если ты снова заболеешь или попадешь в беду. Это будет на твоей совести. Ты хочешь, чтобы я умер?
Исэк обнял брата за плечи.
— А ты стал ниже, — с улыбкой сказал Исэк.
— Ты меня слушаешь? — тихо спросил Ёсоп.
— Я обещаю вести себя хорошо. Обещаю слушать тебя. Ты не должен так беспокоиться. Иначе поседеешь и потеряешь здоровье.
Ёсоп рассмеялся. Именно это было ему нужно — чтобы младший брат находился рядом. Хорошо, когда кто-то знает тебя по-настоящему и даже дразнит. Жена была сокровищем, но она отличалась от этого худого человека, которого он знал с рождения. Мысль о том, что Исэк попадет в мрачный мир политики, пугала его.
— Настоящая японская баня. Это было замечательно, — сказал Исэк. — Просто замечательно. Не так ли?
Ёсоп кивнул, молясь, чтобы Исэк не навредил себе и ему. Чистая радость от прибытия брата оказалась недолгой.
По пути домой Кёнхи рассказала Исэку и Сондже о знаменитом магазине лапши рядом с вокзалом и пообещала отвести их туда. Дома Кёнхи включила свет, и Сонджа вспомнила, что теперь она здесь живет. На улице царили тишина и темнота, крошечная лачуга была залита чистым, ярким теплом. Исэк и Сонджа направились к своей комнате, и Кёнхи пожелала им спокойной ночи.
Их комната без окон вмещала матрас-футон и небольшой комод. Свежая бумага покрывала низкие стены; маты татами были вычищены; Кёнхи обновила стеганые одеяла новой хлопковой тканью. Керосиновый обогреватель был даже лучше, чем в главной комнате, где спали Кёнхи и Ёсоп.
Исэк и Сонджа спали на общем поддоне. Провожая дочь, Чанджин говорила с ней о сексе, как о чем-то новом для дочери; она объяснила, чего ожидает муж; и сказала, что близость допустима при беременности. Делай, что можешь, чтобы угодить своему мужу. Мужчине нужно заниматься сексом.
С потолка свисала единственная электрическая лампочка, слабо освещавшая комнату. Сонджа взглянула на мужа, и Исэк тоже поднял глаза.
— Ты, должно быть, устала, — сказал он.
— Я в порядке.
Сонджа склонилась, чтобы развернуть постель. Каково это — спать рядом с Исэком, который теперь стал ее мужем? Кровать была готова быстро, но они все еще не сняли уличную одежду. Сонджа достала ночную рубашку: белую, муслиновую, которую мать сшила ей из двух старых. Но как переодеваться? С рубашкой в руках она опустилась на колени перед постелью.
— Хочешь, чтобы я погасил свет? — спросил он.
— Да.
Исэк потянул за цепочку и выключил лампу, но комната все еще была заполнена тусклым свечением из соседнего помещения, отделенного бумажным экраном. С другой стороны за тонкой стеной шумела улица; громко разговаривали прохожие, визжали свиньи. Казалось, улица была внутри, а не вне дома. Исэк снял одежду и остался в нижнем белье — Сонджа уже видела эти вещи, так как несколько месяцев их стирала. Она видела на его одежде следы рвоты, поноса и крови от кашля, чего обычно не знает молодая жена. В некотором смысле они прожили вместе дольше и более тесно, чем большинство людей, только что вступивших в брак. Они не должны волноваться, сказал он себе. И все же Исэку было неловко. Он никогда не спал с женщиной, и хотя он знал, что должно рано или поздно произойти, он не имел понятия, как это должно начаться.
Сонджа сняла дневную одежду. В бане, в ярком электрическом свете, она с тревогой заметила темную вертикальную полосу от лобка до основания тяжелой, чуть обвисшей груди. Она надела ночную сорочку.
Как дети, свежие после купания, Исэк и Сонджа быстро скользнули под сине-белое одеяло, хранившее легкий запах мыла. Сонджа хотела ему что-то сказать, но не знала, что именно. Их знакомство началось с его болезни и ее стыда, от которого он ее спас. Возможно, здесь, в новом доме, они могли бы начать все сначала. Лежа в комнате, которую приготовила для них Кёнхи, Сонджа ощутила надежду. Ей пришло в голову, что она пыталась вернуть Хансо, вспоминая его, хотя это не имело смысла. Она хотела посвятить себя Исэку и ребенку. Для этого нужно забыть Хансо.
— Твоя семья очень добра.
— Жаль, что ты не можешь встретиться с моими родителями. Отец похож на моего брата — он добродушный и честный. Мать мудрая; она кажется сдержанной, но она всем пожертвует, чтобы защитить близких. Она во всем поддерживает Кёнхи. — Он тихо рассмеялся.
Сонджа кивнула, пытаясь представить себе его мать.
Исэк придвинулся к ее подушке, и она затаила дыхание. Неужели он испытывает к ней желание? Как это возможно? Исэк заметил, что, когда Сонджа волновалась, она слегка щурилась, как будто пыталась видеть лучше. Ему нравилось быть с ней — такой ловкой и спокойной, но не беспомощной — и это его привлекало; хотя он и сам не был беспомощным, Исэк знал, что ему не всегда хватает трезвости и практичности. Их путешествие из Пусана вымотало бы любого человека, не говоря о беременной женщине, но она ни разу не пожаловалась и не рассердилась. Всякий раз, когда он забывал есть или пить или надеть пальто, она напоминала ему об этом без малейших упреков. Исэк умел разговаривать с людьми, задавать вопросы и выслушивать; а она, казалось, понимала, как выжить, и это было именно тем, чего ему не хватало.
— Сегодня я хорошо себя чувствую. Нет тяжести в груди, — сказал он.
— Наверное, это из-за бани. И обед был хороший. Я не помню, когда мы так хорошо ели. В этом месяце мы два раза ели белый рис. Я чувствую себя богатой.
Исэк рассмеялся.
— Мне жаль, что я не могу каждый раз кормить тебя белым рисом.
Исэк не привык беспокоиться о еде, о том, где спать или что носить, но теперь, когда он был женат, он подумал, что должен научиться заботиться о семейных нуждах.
— Нет-нет, я не это имела в виду. Не обязательно иметь роскошные вещи. — Сонджа мысленно обругала себя, она не хотела, чтобы он счел ее балованной.
— Мне тоже нравится белый рис, — ответил он, хотя редко думал о том, что ел; он хотел прикоснуться к ее плечу, чтобы успокоить, но смутился, а потом лежал неподвижно, прижав руки к бокам.
Она хотела еще поговорить. Вот так перешептываться в темноте было легче, чем на пароме или в поезде.
— Твой брат очень интересный; моя мать упоминала, что он рассказывал забавные истории и смешил отца…
— Такого не должно быть, но я всегда любил его больше всех в семье. Когда мы росли, его часто ругали, потому что он ненавидел школу. У брата были проблемы с чтением и письмом, но он ладил с людьми и отличался замечательной памятью. Он никогда ничего не забывает, стоит ему услышать, он легко усваивает чужие языки просто со слуха. Он может немного говорить на китайском, английском и русском. И он всегда имел талант к механике. Все в нашем городе любили его, никто не хотел, чтобы он отправился в Японию. Мой отец мечтал, что он станет врачом, но это было невозможно, так как он не способен сидеть и учиться. В школе его отчитывали за то, что он недостаточно старался. Он предпочел бы быть больным, как я, и оставаться дома. Ко мне учителя приходили на дом, а иногда он просил меня сделать задания за него, когда он пропускал школу, чтобы пойти на рыбалку или плавать с друзьями. Я думаю, он уехал в Осаку, чтобы не спорить с отцом. Он хотел сам разбогатеть и не собирался учиться на врача. В Корее все только теряли деньги, там сделать капитал никто не мог.