Баловни судьбы

Теща прикрыла глаза — она всегда так делала, прежде чем начать долгую речь, — и, что называется, очертя голову ринулась в бой.
— Мы давно знаем друг друга, Аннерс, — начала она.
Он не ответил. Все ведь относительно.
— И никогда у нас с тобой не было друг от друга тайн, мы всегда были откровенны.
Черт бы тебя побрал, подумал он, но не отозвался. Ему снова пришло в голову, что когда-нибудь все слова, которые он годами подавлял в себе, вырвутся на свободу, слившись в долгий, облегчающий крик.
— Я не в том смысле, что когда-нибудь вмешивалась в ваши дела, ведь ты не можешь меня в этом упрекнуть, наоборот, я всегда считала вмешательство недостойным, не то что другие. Ты ведь знаешь, Аннерс, большинство родителей вмешиваются в дела своих детей.
Да, она всегда меня терпеть не могла, оба мы друг друга терпеть не могли, а вот все же ломали комедию, непонятно только зачем. Примерно так: тебе удобно, мама? Тебе что-нибудь нужно? Может, хочешь покататься? Хочешь посмотреть телевизор или лучше сходить в кино? Или просто сидеть и болтать. Потому что разговаривать ты не умеешь, только болтаешь о совершеннейших пустяках.
— Но, видит бог, я никогда не вмешивалась в ваши дела, как бы плохо, на мой взгляд, они ни складывались...
Он наклонил стакан, и красноватая жидкость едва не перелилась через край, тогда он осторожно наклонил стакан в другую сторону и вдруг решил, что не будет пить ту приторную дрянь, раз уж она ему так противна.
Она повысила голос:
— Но настало время...
— Одну минуту. — Он пошел на кухню и выплеснул содержимое своего стакана в раковину. Потом достал из холодильника бутылку пива, открыл ее, вернулся назад, сел и, медленно сделав большой глоток прямо из бутылки, поставил ее на стол и вытер губы.
Обе уставились на него.
— Ты дошел до того...
— По правде говоря, Аннерс, — сказала Улла словами и тоном Макса, — по правде говоря, мама приехала помочь нам.
— Ах вот оно что! — Он кивнул. Кивнул несколько раз, — Приятно слышать, а я-то терялся в догадках, зачем она пожаловала. Ну, и чем же, по-твоему, она может нам помочь?
— Ты болен, — сказала теща. — У тебя расшатались нервы, и тебе следует обратиться к врачу.
Теперь он вертел в руках не стакан, а бутылку.
— С чего это ты решила, что я болен?
— Ты не такой, как раньше, ведешь себя странно с Уллой и со мной тоже, да и на работе у тебя неприятности.
— Об этом-то тебе откуда известно? — медленно произнес он. — Значит, уже донесли?
— Не все ли равно откуда, главное, что это — правда. Я беспокоюсь за Уллу.
Он внимательно посмотрел на нее.
— Наверное, лучше всего, — неторопливо начал он, — если я, пока вы будете на Мальорке, лягу в нервную клинику на обследование. Ну, а Лену на это время можно куда-нибудь пристроить. Тебе не кажется, что так будет лучше всего?
От удивления она раскрыла рот, и он заметил, как она облегченно расслабилась. Просто-напросто обмякла от облегчения.
— Да, так было бы лучше всего, — быстро ответила она.
Он улыбнулся и еще внимательнее посмотрел на нее. Помимо всего прочего, она была еще и недалекой, Уллина мать. Трогательно недалекой. Порой ему даже казалось, что именно ее глупость каким-то странным образом заставляла его относиться к ней с чуть бо́лышим вниманием: жаль ее, ведь ничегошеньки не соображает! — именно ее глупость иной раз вызывала сочувствие, и он спешил ей на помощь, когда она уж совсем попадала впросак. Он думал, что теперь от этого сочувствия не осталось и следа и больше всего ему хочется схватить ее за руку, стащить со стула и вышвырнуть вон из комнаты, из дома, затолкать в этот ее маленький дурацкий «фиат» и с истинным наслаждением дать машине такого пинка, чтобы она покатилась по дороге.
— Что здесь смешного, Аннерс? — спросила Улла тоненьким чужим голоском.
— Ничего, — сказал он, сдерживая улыбку. — Просто, знаешь ли, странно, что ты предпочла обратиться за помощью не к кому-нибудь, а именно к своей матери, а ведь как раз она совершенно неспособна понять, в чем дело.
 
— Аннерс!
— Да и по-детски это, тебе не кажется? Разве мы не можем сами разобраться в своих проблемах? Должны, во всяком случае.
— Вот именно, что не можем. Мы перестали понимать друг друга.
— Очень жаль, — сказал он, — если два человека не могут больше понимать друг друга и ладить в постели. Что же им тогда остается?
— Не знаю, — прошептала она.
— Не знаешь. Но, очевидно, полагаешь, что твоя мать знает.
Она тихонько заплакала. С изумлением он смотрел, как слезы капают с ресниц и текут по щекам. Она плакала, приоткрыв рот, и была похожа на маленькую поранившуюся девочку. Но ему казалось, что ранка неглубокая и несерьезная, хотя, наверное, немножко саднит. Еще он представил, как наблюдает за ней со стороны, прикрываясь язвительной усмешкой. И подумал, что оба они похожи сейчас на актеров, разыгрывающих плохонькую скучную пьесу, которая ему лично очень не по душе.
— Тут мне следовало бы вытащить из кармана белоснежный носовой платок и предложить тебе, — заметил он, — но, к сожалению, у меня такового нет.
Она заплакала громче, заерзала на стуле.
— Как ты себя ведешь! — дрожащим голосом начала теща. — Как ты с ней разговариваешь!
— А ты лучше помолчи! — услышал он свой собственный крик. — Раз уж ты намерена торчать в моем доме и присутствовать при этом жалком зрелище, так по крайней мере помолчи.
Теща с силой втянула в себя воздух, даже щеки запали.
— Оставь его, мама, — рыдала Улла. — Он сам не знает, что говорит.
— Опять ошибаешься, — возразил он. — Он прекрасно знает, что говорит. Точнее, думает, что знает. А это одно и то же, верно? На самом деле нет большей правды, чем та, которую мы носим в себе, да? Вот я и говорю: случилось так, что мы перестали понимать друг друга. И могу добавить, что, как мне кажется, ты меня предала.
Нет, я ведь так не думаю. Зачем я все это говорю? Улла, Улла, ты плачешь. Почему же меня это совсем не трогает, что же со мною происходит? Мы же вместе, всегда вместе. Мы с тобой одно целое, нас только так, только так и воспринимают, и наши имена произносят вместе. Аннерс и Улла, Улла и Аннерс.
Мыслимо ли произнести одно из этих имен в столь же неразрывном сочетании с каким-нибудь другим? Улла и Хенрик. Улла и Йорген. Улла и Йохан. Он покачал головой. Совершенно непостижимо. Да, он не может без нее, к тому же его всегда пугали и выбивали из колеи значительные, резкие перемены в жизни, в ее привычном течении. Еще ребенком он расстраивался из-за такого пустяка, как отъезд домой в конце каникул из полюбившегося местечка. Братья укладывали чемоданы, с каждой минутой все больше настраиваясь на перемены, а он тосковал, прощаясь с обрывом или молом, которых никогда не доведется увидеть вновь. Ему всегда было трудно вот так, одним махом отказаться от всего и уже не думать об этом.
— Предала?! — Улла тоже сорвалась на крик. — Это ты меня совсем разлюбил! Занят только собой, своей работой, своими неприятностями, только этим и ничем иным.
— Ты была мне нужна, — сказал он. — Никогда не была так нужна, как в эти последние месяцы, но ты не помогла мне, не захотела или не смогла. — Он немного подумал. — Скорей всего, не смогла. Мне кажется, ты, в сущности, слишком эгоистична, чтобы от тебя можно было ждать помощи.
Так зло и, в общем-то, несправедливо говорить не следовало. Она ведь не эгоистична в том смысле, в каком прозвучали его слова. В ней нет холодного расчета, просто она, как это свойственно детям или животным, непосредственно и невинно занята только собой. Он не хотел, чтобы его слова так прозвучали, но их не вернуть, они уже начали оседать в его и ее сознании, погружаться все глубже и глубже. Они осядут там и навсегда застынут зернышками горьких воспоминаний.
Как же мы до этого дошли? — думал он, напряженно глядя прямо перед собой.
Из сада ворвался порыв ветра — нужно встать и закрыть дверь на террасу.