Шелковая императрица

Этим утром, несмотря на большую чашку чая, заваренного с «Восемью Сокровищами» — обычно это снадобье облегчало страдания, — ей все равно чудилось, что голова вот-вот расколется на части. Императрица У-хоу с детства страдала мигренями, а бурные ночи никак не способствовали улучшению ее здоровья.
— Немой, убери насекомое долой, чтобы я его не слышала. Кажется, он забрался ко мне прямо в мозг! — прошептала она, не открывая глаз и стараясь дышать как можно легче и тише.
Тот, кого звали Немой, исполнил распоряжение и ловко прицепил крошечную клетку за поднятой ставней выходившего в сад окна.
С тех пор как У-хоу стала официальной супругой Гао-цзуна, она никогда не расставалась с любимым сверчком. Насекомое сидело в маленькой круглой клетке из бамбука, которую носил доверенный слуга императрицы, этот самый Немой.
Внешность его была необычна, и первым делом бросалась в глаза прическа: большая часть головы гладко выбрита, а на макушке длинные густые черные волосы собраны в конский хвост, обвивавший затылок. Слугой императрицы был поразительно высокий тюрко-монгол — гигант, возвышавшийся над любой толпой. Под его облегающей безрукавкой бугрились внушительные мускулы.
Телохранитель У-хоу лишился языка в китайском плену, после очередной кровавой стычки на границе между войсками Тан и кочевниками. Императрица присмотрела себе Немого, когда Гао-цзун проводил инспекцию трофеев, доставленных в Чанъань армией Запада.
Те были выставлены на обозрение в центральном дворе казарм, чтобы император мог первым выбрать, что пожелает, из нагромождения доспехов и оружия, сосудов из золота и серебра, драгоценностей, разложенных на коврах из шерсти или шелка. Рядом с огромным бронзовым гонгом, из которого кузнецы смогут выковать десятки тысяч наконечников для стрел, стоял прикованный к нему цепью настоящий великан с длинными вислыми усами, завитыми и умасленными, чем-то напоминавшими двух змей; казалось, змеи готовы вскинуть острые как пики головки, чтобы ужалить любого, кто осмелится подойти к пленнику близко.
— Не желаете ли выбрать для себя украшения? — обратился император к У-хоу, обнимая супругу за талию.
— Но из всех трофеев только он представляет хоть какой-то интерес! — возразила та, простирая руку к тюрко-монголу, головы на две превосходившему императора ростом.
— Ваше величество, это чудище зарубило девятерых наших солдат тремя ударами сабли! — забеспокоился командующий армией Запада, удивленный выбором У-хоу. — Мы могли бы казнить его на месте, но предпочли укротить силача и в качестве наказания вырвали ему язык. По крайней мере, он перестал изрыгать ругательства и оскорбления. Он опасен, очень опасен. Взгляните только на мускулы… — Командующий указал на покрытые татуировками и шрамами, толстые как древесные стволы руки исполина. — Мы приковали его к тяжелому гонгу, ведь он настолько свиреп, что я сомневаюсь, стоит ли оставлять его в живых! Но даже и сейчас я бы не советовал приближаться к нему! — Выпалив эти доводы, военачальник наконец умолк, чтобы перевести дыхание.
У-хоу с подчеркнутой нежностью и обожанием взглянула на своего супруга, складывая губы в капризно-просительной улыбке. Всякий раз, желая добиться чего-либо от императора, она пользовалась своей особой ужимкой, не забывая и о том, чтобы меж губами чуть заметно мелькал кончик языка: это вызывало у Гао-цзуна весьма приятные воспоминания и мысли. Император Китая, который считался твердым, как железо, когда речь шла об исполнении обещаний, гордо выпячивал грудь, едва уловив этот намек на желанное удовольствие.
Однако сейчас потрясенный ростом пленника император Гао-цзун едва ли заметил за губами супруги тень инструмента, который лишь несколькими часами ранее ощущал на своем теле, раскинувшись на шелковом белье и чувствуя, как его плоть восстает, словно кобра-нага.
— Желания императрицы — закон! Человек без языка принадлежит ей! — объявил император, и никто, конечно, с ним не стал спорить.
Так Немой поступил в услужение У-хоу, и она быстро оценила преимущества постоянного присутствия рядом этого мужчины. Окружающие привыкли и очень скоро вовсе перестали замечать его, ошибочно полагая: раз у парня нет языка, тот не способен передать госпоже чужие слова. На деле же У-хоу довольно быстро обучила верного слугу основам китайской грамоты и выдумала целый язык жестов, позволивший им общаться. Уже через несколько месяцев чужеземец освоился с этими способами изъясняться, и между императрицей и ее рабом установилось вполне надежное понимание. Немой отнюдь не был глух, и У-хоу получила прекрасную возможность узнавать о кознях и интригах своих недругов. Не раз перед ней открывались постыдные тайны двора, из которых можно было извлечь немалую выгоду.
 
Сегодня утром У-хоу приказала Немому вынести сверчка из комнаты, поскольку издаваемые насекомым звуки усиливали ужасную головную боль, всякий раз начинавшуюся с кошмара. Этот сон преследовал У-хоу с тех пор, как она стала священной императрицей Китая.
Кошмар всегда был одинаков: на воплотившуюся в следующей жизни в крошечную мышку У-хоу охотился гигантский кот с глазами, как у прежней императрицы. В миг, когда острые когти хищника вонзались в ее маленькое беззащитное тело, У-хоу просыпалась в холодном поту, с криком ужаса. Иногда сон являлся в те ночи, когда она делила ложе с императором Гао-цзуном. Тот спрашивал, что могло ей присниться, но У-хоу наотрез отказывалась описать супругу свои кошмарные видения. О них она могла говорить лишь с Немым.
Уже восемь часов кошмар неотступно преследовал ее, — и все из-за известия, принесенного Немым: госпожа Ван по-прежнему находится в императорском дворце, хотя и под замком, в нескольких шагах от комнаты, где держат наложницу по имени Прекрасная Чистота. Даже если их осудили и лишили всех привилегий, обе оставались поблизости. У-хоу не решилась напрямую заговорить об этом с Гао-цзуном, поскольку не знала наверняка, не сам ли он приказал так устроить. Ей лучше, чем кому-либо при дворе, был известен нерешительный характер супруга; она знала, что император ненавидит радикальные меры и всегда старается уладить любые дела, не принимая бесповоротных решений. У-хоу воспылала решимостью избавиться от присутствия во дворце двух ненавистных женщин. Сперва, однако, ей следовало посоветоваться с лучшим знатоком кармических законов — Безупречной Пустотой, почтенным настоятелем монастыря Познания Высших Благодеяний, за которым она уже отправила гонца в Лоян.
Императрица полагала, что уж настоятель-то сумеет точно оценить и взвесить все обстоятельства ее жизни и рассчитает, как на нынешний момент выглядит ее перспектива последующих воплощений. Надо припомнить, нет ли у нее еще хотя бы небольшого запаса заслуг во избежание фатального ухудшения кармы из-за намеченных сомнительных действий.
К тому моменту, когда У-хоу вошла в небольшую гостиную, расположенную в части императорского дворца, обычно называемой «Великие Внутренние Покои», где уже ожидал ее Безупречная Пустота, голова у нее просто раскалывалась; глаза покраснели настолько, что собеседнику могло показаться, будто императрица горько и долго рыдала.
Настоятель заранее разложил на низком столике Четыре Сокровища Изысканного Отдохновения: лютню, обвитый лентами каллиграфический свиток и кисти для письма, книги, а также шахматную доску. Когда вошла императрица, монах встал. На нем была серая хламида из грубой шерстяной ткани, туго собранная на талии черным кожаным поясом, концы которого свисали за спиной.
— Уже давно великое учение Махаяны прославлено за пределами Лояна! Я преклоняюсь перед ним и лишь потому осмелилась обратиться к вам с просьбой удостоить меня личной беседы. Ведь только с человеком несравненной мудрости я могу обсудить одно очень волнующее меня деликатное дело! — нежно проворковала императрица.
— Охотно приложу все мои способности, чтобы помочь, — поклонился старый монах, который казался изможденным и тощим в пышной дворцовой обстановке, стоя возле золототканых парчовых занавесок, — он выбрал это место, чтобы в ожидании императрицы полюбоваться на красивый, окруженный мрамором пруд под окнами, где плавали красные карпы с белыми и черными пятнами.