Цветок яблони (СИ)

— Госпожа... — Последний час её называли только так. «Госпожа». Даже не сиора, что дань огромного уважения благородного к простолюдинке, а госпожа. На ступеньку выше. Выше, чем они.
— Сиор, вы отлично постарались.
Он повел плечами в жесте, который ей не составило труда расшифровать:
— Полагаю, мы все живы лишь потому, что вы взялись за меч. Это было... впечатляюще.
Она запомнила лишь свинцовую ночь, оранжевые мазки факелов у глаз, темные фигуры. Фигуры дрались между собой. Хрипели. Рычали. Били мечами и топорами. То и дело выплескивая кровь друг у друга.
И среди этой рубиновой горячей ярости скользили три тени. Они не лезли в бой, смотрели издали, наслаждаясь зрелищем, упиваясь болью, гневом и смертью.
О. Смерть их влекла.
Но Шерон понимала её законы куда лучше. Смерть больше не могла её одурманить. Браслет и меч словно бы оказались связаны через нее.
Девушка стала почти что функцией. Придатком. Ведомой.
Она не сопротивлялась, понимая, что не Мильвио — и ей не хватает ни знаний, ни опыта, ни сил, чтобы управлять легендарным клинком самостоятельно. Фэнико вел её за собой. И указывающая старалась не отставать.
Это было... впечатляюще, как уже сказал лейтенант.
Наверное. Со стороны.
Когда она тараном врезалась в мэлгов — от узкого клинка поднимался белый дым, и само лезвие тоже стало ярко-белым, болезненным, словно прямой солнечный свет, бьющий в глаза человеку с больной головой.
Первый воин шауттов умер, даже не поняв, что произошло. Шерон прошла через десяток ближайших противников, как плуг по благодатной почве.
Кровь взлетела в воздух, и указывающая шагала сквозь этот кровавый дождь. Самые расторопные швырнули в нее копья и топоры, но не смогли задеть. Фэнико с молчаливым остервенением резал, рубил, колол, отсекал конечности и головы, выпускал кишки, добивал. Уничтожал тех, кто вставал у нее на пути, и преследовал тех, кто бросал оружие и убегал.
Кто-то, как видно узнав ее, а может, вспомнив Аркус, крикнул:
— Белый огонь! Белый огонь!
Пламя действительно меняло цвет, и теперь все факелы, все пожары перестали быть синими пятнами, став белым заревом, взлетели к звездам, но, по счастью, не имели той несжигаемой ярости, как в городе Шестерых.
И людоеды на улице дрогнули, сдали назад. А люди, воодушевленные её атакой, устремились следом за тзамас.
Бой переместился в соседние проулки, а после жестокая рубка началась вдоль каменной стены. Шаутты не стали терпеть такое. Один — кнутом из тьмы — пытался останавливать бегущих в поля мэлгов, двое других ринулись к Шерон.
Она слышала, как смеется Фэнико. Счастливым смехом мальчишки, который отправился в долгожданное невероятное приключение.
Меч в её руках снова развернулся веером. Огромным, точно стальной зонт, и укрыл Шерон от двух громогласных молний, на долгий миг озаривших все окрестности до горизонта. Она пронзила ближайшего шаутта в низком выпаде, перепрыгнула через лужу кипящей ртути, но второй, как и тот, что был с кнутом, увидев смерть товарища, оставил бой, утек тенями во мрак, а вместе с ними сбежали и мэлги.
— Хорошо, Маленькая смерть, — сказал Фэнико. Клинок едва не мурлыкал от удовольствия. — Хорошо. Он не зря тебя выбрал.
Мечу было лучше знать, что сделала тзамас, но, по её мнению, она не сделала ничего. Весь бой — его работа.
Указывающая моргнула, избавляясь от воспоминаний, и спросила с затаенным страхом:
— Скольких мы потеряли?
Сиор де Ремиджио тут же стал мрачнее, чем был всего лишь секунду назад, и его зеленые глаза, как это бывало у треттинцев, сразу утратили весь яркий цвет.
— Шестнадцать человек, госпожа.
Шерон их не знала. Нельзя узнать почти сотню воинов за неполные сутки. Но ей было жаль каждого. Они направились с ней и защищали ее.
— И больше тридцати местных, — продолжил командир гвардейцев. — Прежде чем вы пришли, мэлги прорвали оборону у колодца.
Она устало кивнула:
— Я посмотрю раненых через десять минут.
Она не спрашивала, есть ли среди них тяжелые и покалеченные. Понимала, что есть. Чувствовала их боль. Но также знала, что ни один не стремится на ту сторону прямо сейчас и им придется потерпеть. Ей следовало набраться обычных человеческих сил, чтобы заставить себя встать с земли.
 
Фэнико, в бою легкий точно перышко, теперь казался неподъемным. Все мышцы ныли, горели, буквально молили об отдыхе. Эта схватка далась её телу непросто, клинок Мильвио, сражаясь, выпил её последние запасы бодрости.
— Не думаю, что мэлги вернутся, сиор. По крайней мере, этот отряд. По крайней мере сюда. Но они остаются серьезной угрозой по всей длине границы с Мёртвыми землями. Его светлость следует предупредить как можно скорее.
— Все верно, госпожа. Полагаю, мои люди уже достигли замка барона. Он отправит вестовых дальше, к владетелю. Я предлагаю двинуться в путь, как только вы будете готовы. Возьму всех, кто сможет удержаться в седлах.
— Деревню все же стоит оставить. На тот случай, если я ошиблась.
— Я скажу старосте. Отправятся к замку, там их защитят, пока владетель не пришлет отряды, чтобы выжечь заразу. Госпожа... — Он заколебался. — Позволено ли мне спросить?
Она не хотела отвечать ни на какие вопросы. Она хотела побыть хоть немного в тишине. А еще лучше упасть и уснуть. Но конечно же кивнула.
— Женщина с вами... — Он не счел нужным запоминать имя той, кого называл служанкой.
— Сиора Лавиани.
— Да... Сиора Лавиани. Она тоже некромант? Мои бойцы говорят, у нее получилось убить шаутта голыми руками.
— Это правда. Получилось. Как я уже говорила, моя спутница — охотница на мэлгов.
— Я таувин. — Лавиани села рядом с Шерон, подняла с земли Фэнико и стала протирать его от подсыхающей крови. — Простая, добродетельная, скромная таувин.
Треттинец чуть ошалело уставился на сойку, затем перевел взгляд на Шерон.
— Темные времена пришли, сиор. — Голос указывающей звучал негромко. — В такие дни кого только не встретишь.
Когда они остались вдвоем, Лавиани, глядя в спину лейтенанта гвардейцев, буркнула:
— Это стоило сказать, хотя бы чтоб поглазеть, как вытянулась его благородная рожа.
— Удивлена, что ты стала говорить хоть что-то.
— Рыба полосатая, я сама не рада, но что прикажешь делать? Видели меня многие. Промолчать — эта история обрастет слухами, и прежде, чем мы прибудем к ублюдку Анселмо, меня сочтут или новой Рукавичкой, или вообще одной из Шестерых. Довольно обременительная слава для такой, как я. Куда более обременительная, чем быть ложным таувином.
— Герцог захочет тебя видеть. И использовать.
— Он меня уже лицезрел. Одним разом больше. Я перетерплю. — Сойка заметила, как глаза у Шерон прищурились, и ухмыльнулась, очень довольная собой. — Ничего от тебя не скроешь, девочка.
— Ты хочешь, чтобы он тебя на этот раз хорошенько запомнил. Мильвио рассказал мне о вашем договоре.
— Я буду очень любезной и даже выполню капризы его светлости, если смогу. Чтобы, когда все кончится, мой нож оказался поближе к его печенке. Я просто воспользовалась подходящим случаем, дабы облегчить себе жизнь в будущем.
— Я не та, кто станет тебя переубеждать.
— За что и любима. — Сойка с критическим вниманием осмотрела режущую кромку оттертого от крови Фэнико, попробовала большим пальцем несколько мелких зазубрин на металле. — Говорят, ты там устроила бойню.
— Не я. Он.
— Все равно теперь прослывешь великой мечницей. Золотые карпы обзавидуются. — Сойка вернула клинок Шерон. — Ножны валяются там, где ты спасала раненых.
Раненые...
Десять минут, которые она отвела для себя, истекли слишком быстро. Следовало закончить дела.
— Сила вернулась к тебе? — спросила сойка.
Да. Все стало как до пробуждения Нейси.
— Магия растекается. Чувствуешь?
Лавиани хмыкнула:
— Я не настолько сведуща в волшебстве. Знаю лишь, что мои таланты снова при мне. У рыжей, Прыгуна и Фламинго все же получилось. Хотя я и не верила, что они справятся.