Цветок яблони (СИ)

— Боишься потерять? — с ехидством спросил демон. — Сделаешь браслет? Пояс? Оплетешь ножны?
— Придумаю что-нибудь. — Герцог положил струны на стол, прикрыл их поднятой с пола картой. — Потом. У меня тоже есть для тебя сюрприз. Но гораздо более неприятный.
— Звучит зловеще. — Будь у Рукавички глаза, она бы прищурилась. — И даже подозрительно.
— Идем.
Они отправились через лагерь, в сопровождении гвардейцев туда, где, на краю небольшого городка, стоявшего вдоль тракта, тянулись ряды торговых амбаров, в которых хранили зерно (теперь полностью выметенное на нужды армии).
— Ждите, — бросил Эрего да Монтаг охране. Взял фонарь, вошел первым.
Темные высоченные тени стояли плотно, словно деревянные куклы в коробке у кукольника. Здесь их было пять с лишним десятков. Другие спали странным глубоким сном, никак не отреагировав на гостей.
Герцог молча поднес фонарь к ближайшей фигуре, показал на черной броне, больше похожей на черепки, а не кожу, белый налет, смахивающий на плесень, разъедающую плоть, создающую язвы.
Рукавичка зашипела тихо и зло. Подошла к следующей фигуре. Тут плесени было меньше.
К следующей.
Больше.
Она методично осмотрела каждого другого и не нашла белых следов у двенадцати из тех многих, что спали здесь.
— Они заражены. — В голосе шаутта слышалось отвращение.
— Да.
— Сколько уже умерло?
— Достаточно немного, чтобы слухи не расходились. Пока.
— Ты можешь создать новых?
— Нет. Второго Скалзя не будет. Не в эту эпоху. Такое было возможно, только когда ты подготовил для меня тело мальчика.
— Сколько их осталось?
— Двести восемь.
— А сколько доживет до начала битвы?
— До того, как придет их время идти в бой, — поправил Эрего. Глаза на его юном лице казались слишком взрослыми. Почти неуместными. — Потеряем еще десять-двадцать. Но все равно перевес на нашей стороне.
Демон что-то пробормотал с недовольным видом.
— Они больны, потому что кто-то касается нитей и использует плетения.
— Да.
— Она вернулась.
— Да. — В голосе герцога послышалась улыбка.
— Получается, что на этот раз ты не ошибся.
— Забудь о всех иных делах. Найди ее. И убей. Даже ценой своей жизни.
Рукавичка помолчала, прежде чем сказать:
— Я не твой раб. Не твой слуга. У нас своя выгода. Она не зависит от её существования и твоих желаний. Уничтожить память Шестерых, все, что было связано с магией волшебников, чтобы обрести покой, — да. Вершить чужую месть — нет. Разбирайся с ней сам. Она придет рано или поздно туда, где все началось и все закончится. Если это случится — я помогу в меру сил. Если нет — не обессудь. Наш договор был о другом.
— Шаутты нарушают любые договоры, — с недовольством напомнил герцог.
— Любые. Но не этот.
  
Глава 8. Логово уснувшей лжи.
 
Сожаление присуще человеческому роду. Оно такая же часть нас, как любовь или ненависть. Зависть, доброта, злость и радость. Мой учитель, последний из заставших Милосердную, спросил у нее, сожалеют ли волшебники о содеянном. 
Она ничего не ответила ему. Лишь отвернулась. А после возвратилась в Аркус, чтобы исчезнуть без следа. До дня, что был предсказан. 
Но я полагаю, волшебникам присуще сожаление. Ибо они тоже люди. 
Первый жрец Храма Мири 
Подъемник шел вниз очень медленно. Он то и дело вздрагивал, скрипел и едва дышал, словно старая крестьянская телега, слишком перегруженная, чтобы проехать целой еще хотя бы сто ярдов.
Уникальная постройка прошлых эпох доживала свои последние дни, и Тэо подумал, что, возможно, это путь в один конец.
Сверху сыпались мелкие камешки. Один из них ударил Бланку по руке, и она поморщилась от боли. После этого Мильвио поднял над её головой круглый щит, и тот принял на себя еще несколько ударов. Несмотря на подпорки, поставленные строителями, груда кирпича, которая теперь была на месте прежнего входа в шахту, буквально висела над головами спускающихся и оставалась крайне ненадежной.
 
Треттинец, отказавшийся от бастарда, в качестве оружия выбрал, кроме малого щита, кинжал-квилон и сторту — широкий треттинский фальчион с S-образной гардой.
Бланка в темной мужской одежде, на скорую руку подогнанной по размеру, опиралась на плечо дэво.
Саби, так его звали, напоминал Тэо пестрого пустынного филина. Старик с кустистыми бровями, в сером платье, с лицом отрешенным и безразличным.
Глаза у него тоже были совершенно безучастными, словно два стальных шарика. В них появлялась жизнь, тепло, лишь когда взгляд дэво падал на Бланку. Пружине иногда казалось, мутец вот-вот заплачет от счастья, что стоит рядом с ней, дышит одним и тем же воздухом, ощущает прикосновение её пальцев.
— Что нас ждет за зеркалом? — спросила госпожа Эрбет.
— Если говорить о моем посещении, то тогда в этом месте можно было найти странную красоту, — сказал Мильвио. — Но за время Войны Гнева, когда шаутты прибрали его к рукам, там все стало быстро ветшать. Так говорил Тион. Он назвал его заброшенной кладовкой, в которой хранится пропыленная, поеденная молью одежда. Марид создал ложь для своих игр, и в итоге она обманула даже его. А шаутты довершили дело, получив сильный козырь в войне... Время там течет иначе. Впрочем, последний, кто был в этом мире и может рассказать, что внутри, Тэо.
— Я видел множество зеркальных осколков. Очень острых.
Платформа, тоскливо проскрежетав, остановилась. Сухой, холодный воздух, квадратный зал, в котором едва горели чудом уцелевшие стеклянные артефакты-светильники величиной с пуговицу и... завал, за которым скрылось помещение, где погиб Гвинт.
Взгляд Тэо приковало стоявшее в углу тусклое зеркало в тяжелой, показавшейся ему неаккуратной темно-зеленой бронзовой раме.
— Мир Марида разрушается с тех пор, как Тион забрал волшебство, и срок жизни этого пространства давно подошел к концу. Оно нестабильно, опасно. В первые минуты... а может, и часы, ибо время там шутит странные и злые шутки... исчезают звуки. Так что пытаться говорить друг с другом бессмысленно. Поэтому давайте обсудим сейчас несколько условий, которые нам следует соблюдать. Общаться придется жестами. Сиора, — обратился Мильвио к Бланке, — ты окажешься в самом сложном положении. Держись своего спутника. Что бы ни случилось, единственная задача дэво — защитить Бланку и не отвлекаться ни на что другое.
Саби не счел нужным сотрясать воздух лишними словами. Ему и так было ясно, что судьба госпожи Эрбет — важнее всего в мире.
— Тэо, — между тем продолжил Мильвио. — Твоя основная цель провести нас внутрь, а после вывести. Я помню пути, они сложные и запутанные. Но в них все еще скрыты следы магии, как и во мне. Так что мы не заблудимся. Однако если что-то случится со мной, ищи самую яркую точку света — это ближайший выход.
Акробат на мгновение задумался:
— В прошлый раз я видел их пять. Значит, это зеркала? Два в Рионе, а где оставшиеся?
— Одно точно на Талорисе. Другое... Пубир, полагаю. — Мильвио усмехнулся. — Нэко не тот человек, который не припрятал бы подобную игрушку. Еще одно, как говорят, было в наследии у Горного герцога, где-то в Шаруде. Но его я не смог отыскать в свое время. Впрочем, возможно, оно — в Каренском университете... Неизвестно. Сейчас это не важно. Нас интересует ближайшее. То, что за рекой. И вот еще.
Он сунул руку в правый карман куртки, вытащил оттуда горсть мелких, темно-темно-бордовых — почти черных — разногранных камешков.
— Возьмите по несколько штук, — предложил треттинец. — Я одолжил их у Дэйта, прежде чем он уехал.
— Альмандины? — Бланка ловкими пальцами ощупала камни. — Для чего они нам?
— Это не совсем обычные камни. Мы с милордом нашли их в пещерах, я предложил прихватить на удачу, и, вполне возможно, сами Шестеро тогда подтолкнули меня к этой мысли. Когда-то Тион в тех же пещерах собрал альмандины и сделал браслет Лавьенде. Позже мы узнали, что в мире Марида это лучший проводник сквозь ложь. — Мильвио с какой-то горечью добавил: — Он любил подшутить над теми, кто шел через его пути. И порой шутки получались слишком уж жестокими. Но минералы из пещеры видят правду. Во всяком случае, так говорила Лавьенда... Я хочу, чтобы вы помнили. Зеркальные осколки — не худшее, что может нас ждать.