Поездом к океану (СИ)

Если бы он поцеловал ее, она бы не сопротивлялась. Если бы осуществил то, что озвучил — она бы позволила. Прямо здесь и сейчас. Она слишком истосковалась по нему. Она почти забыла, как он пахнет, а теперь, рядом, в одном салоне, так близко, вдруг поняла — помнит. Ни с кем не спутает. Никогда.
Юбер поднял ладонь и провел пальцами по ее щеке. Аньес едва не подкатила глаза от обострившихся чувств, уже совсем с собой не борясь, но сдержалась лишь затем, чтобы продолжать смотреть на него.
А потом он резко оборвал все. Одной короткой фразой:
— Иди уже, милая. Поздно.
Аньес отмерла. Очнулась. И рука ее, продолжавшая держаться за горло, опустилась на колени, вцепившись в ремешок кофра. Другой она сжимала сумку.
— До свидания, — не своим голосом, каким-то испуганным, даже немного визжащим, проговорила Аньес.
— Передавай мое почтение мадам Прево.
Впрочем, они оба знали, что никакого почтения к вдове мэра-коллаборациониста подполковник Юбер не испытывает.
* * *
Если на свете и есть покой, то он весь в тихом рокоте двигателя, когда едешь, сам не зная куда, в одной лишь надежде, что конечная точка сулит больше хорошего чем та, которую покидаешь. И женщина впереди, что идет по обочине… маленькая, худенькая женщина, чей шаг лишен всякой силы, но упрям и уверен, она тоже полна надежды. В это мгновение они попутчики. Только она пешком ушла далеко от него. А он, как ни гонит машину, никак не может ее догнать.
А потом вдруг вспоминает, откуда она взялась и почему топчет землю. Как всегда. Он всегда потом вспоминает, и с этого мгновения теряет едва обретенную благодать. Та исчезает, как и не было, и остается лишь силуэт впереди ранним утром в Ханое.
Его машина тогда была второй из нескольких, что ехали на аэродром. Она всегда вторая, его машина. Но ни покоя, ни предвкушения он не испытывает — одну тревогу. Одно ожидание. Один страх. Одно возбуждение, разделенное на двоих с целым небом. Женская фигура у самого края пути, в пыли и в траве, раскачивающаяся из стороны в сторону, часто приходила к нему с тех пор. И то она обгоняла его, то оставалась на месте. То требовала, чтобы они отвезли ее домой, то оказывалась у них под колесами. А его автомобиль всегда был вторым на любой дороге, какие бы он ни преодолевал — к нему она и бросалась.
Боясь не поспеть, его чертова вторая машина мчалась от форта на такой скорости, что от рева закладывало уши, а неприкаянная, бесприютная женщина — шла впереди. И тревога его теперь заключалась лишь в том, что он знал, что она сделает. Знал, что намеренно выскочит под колеса. Знал, что она его конечная точка, а он — ее. Знал, и не мог произнести ни слова, когда впору было кричать водителю, чтобы тот остановился.
Она все шла. Они все ехали. И время все ускорялось. До бесконечности. До боли в груди. Ненастоящей, какой не бывает, какую испытывать ему не доводилось, но какая, он знал это точно, должна случиться только в самом конце, когда переходишь из жизни в смерть.
Он ясно видел, как она поправляет сумку на плече. И еще более ясно — как на мгновение замирает, кажется, впервые услышав шум за спиной. Этой секунды достаточно, чтобы даже земля ускорила свое вращение, и они вдруг оказались так близко, что острые позвонки под ее сорочкой можно было пересчитать. Юбер тянул руки, чтобы отшвырнуть эту глупую женщину из Ханоя в поле, в кусты, в пыль, где она сидела одна и раскачивалась, моля о помощи. Он никогда бы не сделал этого, если бы не знал, что сейчас все повторится в точности, как в самом страшном из его кошмаров.
И все повторяется.
Она оборачивается, и он пытается в раскаленном вибрирующем синеватом потоке воздуха разглядеть ее профиль. Профиль колеблется. И в ту минуту он еще надеется, что что-то можно изменить.
А потом минута истекает, и она рвется одним рывком, будто у нее выросли крылья, прямо вперед. Под колеса второй машины. Под колеса машины, в которой нежданно меняется реальность, и теперь уже он сам за рулем, не успевающий ударить по тормозам точно так же, как до этого не мог кричать.
 
Гулкий удар заставляет его всем телом вздрогнуть. И последнее, что он успевает увидеть перед пробуждением — это изумленное лицо Аньес, распластанной на капоте и глядящей прямо в его глаза. Вот она, его конечная точка. Вот он — конечная точка для нее.
После этого Юбер проваливается в черноту и просыпается собой. В одиночестве и тишине.
Хватает ртом свежий, почти холодный воздух и смиряется с тем, что это снова был кошмар. Полтора года одно и то же. Полтора года Аньес топчет землю, чтобы он стал ее концом. И ему все казалось, что она, эта путница, так бесконечно устала, что куда там его усталости против ее? Это не он бросается на машины, лишь бы все оборвать, а она. Она!
Ей жизнь хребет перебила, а она ничего не получила взамен.
Юбер медленно приподнялся на подушках и отер лицо ладонью. Ладонь ледяная, а на лбу выступил пот. Мокрая и поясница. Тишину нарушал лишь ход стрелок больших настенных часов, что висели в гостиной, и слышно их было только потому, что в такой час совсем ничего не способно звучать. Все мертво.
И он…Едва ли жив. Без нее все давно уже имеет безнадежный привкус слов «едва ли». Сладость и соль.
Лионец поднялся с постели, все яснее ощущая пробуждающуюся привычную боль в ноге — без нее ведь тоже куда? Он сросся с нею.
Окно приоткрыто. В него и задувает. Дождя нет, ветра тоже, только застывший во времени легкий, как дыхание столицы, морозец посреди вступающей в свои права весны. Завтрашний день обещает быть хорошим. Может быть, даже спокойным. Но если в нем снова не найдется места Аньес, то он станет очередным потерянным днем.
Юбер негромко выругался сквозь зубы и захлопнул окно, будто бы это оно во всем виновато: и в его кошмарах, и в его нелепой и ненужной любви.
* * *
Сначала Аньес думала, что показалось. После поняла — нет, в самом деле. Это не продолжение сна и ничего похожего на привычные звуки улицы. Разве только кто-то решил развлечься в такую рань прямо под ее окнами. Но и для развлечений слишком странно. Должно быть, так же недоумевали и другие жильцы дома, у кого спальни выходили на дорогу, и кто так же, как и она, проснулись под музыку в это занимающееся юным солнцем утро.
Гармоника.
Откуда-то с дороги доносились звуки блюзовой гармоники и мелодии, которой Аньес не знала, неспешной, спокойной, несколько неумелой, любительской, но слишком светлой для всего, что она носила в себе, и всего, что сумела бы рассказать хоть когда-нибудь.
И это было необычно. Удивительно и необычно настолько, что она улыбнулась. Плач просыпающегося вместе с рассветом Робера вместо будильника был привычен. Губная гармошка — нет. Это почти как поющие змеи в небе посреди войны, только ее война теперь тихая и, как сказал Юбер накануне, — с собой.
Она сглотнула. Воспоминания никогда не приходят при пробуждении сразу. Сонная нега дает передышку, прежде чем снова позволить реальному миру ворваться в мысли. Несколько минут неведения — но как же они хороши, когда за окном кто-то в семь утра играет для нее музыку. Эта музыка и сгладила возвращение памяти. И еще негромкое ворчание Робера в колыбельке, что стояла у ее кровати. Аньес протянула руку, коснувшись бортика, и наконец встала, потому что все равно пора. И сына тоже пора кормить. Ночи были у них на двоих, тогда как дней не оставалось совсем. Она протянула руку, попробовав пеленку под ребенком, и там, как ни странно, оказалось сухо. Робер обыкновенно мочился под утро, а потом оглашал весь дом криком, и не поймешь так просто — победным или возмущенным, это лишь Аньес знала, что в действительности — исключительно призывающим к порядку, что вполне справедливо.
 
Но сейчас сухо, и глазки тоже сухие. Внимательно следят за ней, будто боятся что-нибудь упустить. Или, может быть, это гармоника привлекла его внимание, вот и помалкивает, пытаясь разобраться, нравится ему или нет. Аньес не понимала, что из предположений верно. Лишь улыбнулась сыну в ответ на невысказанное, подняла на руки, отчего он загудел ей в ухо, и ласково шепнула: «Поглядим на солнце? А?»