Ветер и мошки (СИ)

— Еще? — спросила Таня.
Камил хотел согласиться, но потом мотнул головой. Ему было хорошо. Впору удивляться, что еще пятнадцать минут назад он ненавидел весь здешний мир. И вот — щелк! — четвертинка сосиски перенесла его в экстаз.
Такова жизнь, шепнул из отнорка Василий.
— Нет, — вздохнул Камил, — теперь можно и макарон подождать.
— Точно! — сказала Таня.
Вместе они принялись лущить остальные сосиски. Те вылуплялись из целлофана непонятными розовыми личинками. Почему-то казалось, что тем самым прерывается цикл сосисочного развития. Глядишь, в конце срока образовалась бы сосиска-бабочка. Подумав об этом, Камил едва не заржал в голос.
Хорошо!
— Хорошо? — спросил он Таню.
Та кивнула, чему-то тихо улыбаясь.
— Знаете…
— Знаешь, — поправил Камил.
— Знаешь, — сказала Таня, — мне кажется, будто я вас… тебя давно знаю.
Камил избавил от целлофана последнюю сосиску. Сложенные в розовый ряд они стали походить на крупнокалиберные патроны.
— Мне тридцать шесть, — сказал Камил. — Я был женат. Давно. Есть сын, но, кажется, мы забыли друг о друге. Из богатств — только квартира.
— Почти мой случай, — сказала Таня.
— Олежек — жених?
— Нет, он… Я оформила над ним опекунство.
— Родственник?
— Нет, — качнула головой Таня. — У него никого нет. А я решила, что у него должен быть дом и человек, который может ему помочь. Видите… Видишь же, какой он. Он бы умер давно.
— И никто не помогает?
— Соседка помогает.
Таня поставила на стол тарелку и, пока Камил складывал в нее сосиски, налила в кастрюлю воды. С чуть слышным хлопком вспыхнул газ на газовой плите.
— Извини, — сказал Камил, — а власти? Какие-нибудь структуры?
— Нам пособие перечисляют.
— Большое?
— Да нет, откуда? Жалко, что иногда задерживают.
— Ты поэтому… ну, просила меня…
С пакетом с макаронами Таня села напротив Камила. Над переносицей у нее появилась тонкая морщинка.
— Ты хочешь услышать?
— Да, — сказал Камил. — Это важно.
Из комнаты слабо взмыкнул Олежек.
— Подожди. На, — Таня вручила Камилу макароны. — Загрузи, когда закипит, хорошо? Я Олежку пошевелю.
— Без проблем.
Таня вышла. Камил встал к плите. Он смотрел, как вода в кастрюле, тихая и прозрачная в начале, вдруг вспухает буруном в одном месте, в другом, потом принимается колыхаться и бурлить, как пузырьки воздуха, множась, лопаются на поверхности, и как пар туманит то, что только что было ясным. Камил увидел в этом сходство с собой, с собственными ощущениями. Он подумал, что и под ним словно включили конфорку. Минута, час, два часа — бумм! И он уже шипит и плюется.
А если все здесь так? Если люди не по собственной воле горят и дышат негативом? Просто кто-то включил газ. Что он делает здесь тогда?
Допустим, ветер несет мошек на стекло. Нет, в лицо несет мошек. Маленьких человечков. Которые, может, и злы, но не от того, что злы сами по себе, а от того, что подхвачены воздушным потоком, сорваны со своих стебельков, листьев, палочек. И вместо того, чтобы защищаться от ветра, он, Камил, давит этих человечков, предпочитая видеть угрозу в них, а не в буре.
Дурак? Дурак.
— Василий.
— Что? — опомнился, заморгал Камил.
Таня тронула его за плечо.
— Уже кипит, — сказала она, кивая на кастрюлю.
— Прости, задумался.
Макароны шустрым ручейком сбежали в кипяток. Камил помешал их ложкой. Нашел соль и посолил.
— Если мы готовим по моему рецепту, — сказал он, — то очередь сосисок придет минут через десять.
— Я готова подождать, — сказала Таня.
Она вновь опустилась на стул, сложила руки на коленях. Камил чуть убавил газ и залюбовался ее лицом.
— А я готов слушать. Как Олежек?
— Хорошо. Думает, что мы лопаем тут сосиски без него.
— Он не так уж и не прав. От тебя должно было ими пахнуть.
— Мы, наверное, зря все счистили.
Камил пожал плечами.
— Всего-то девять штук.
— С половиной.
— Максимум на два дня.
— Ты не умеешь растягивать, — улыбнулась Таня.
Камил выпятил губу.
— Я — мужик. Я не привык растягивать. Сожрал все сразу, поорал, лег спать. Такова мужицкая доля.
 
Таня фыркнула.
— Ты уйдешь или останешься? — спросила вдруг она.
— Не знаю, — сказал Камил, ощущая, как внутри закопошился Василий.
Василию и хотелось остаться, и нет. Он боялся отношений и того, что может быть далек от представлений Тани о себе самом. Кричать, что мужик — легко, соответствовать — гораздо сложнее.
Камил взвихрил воду ложкой, заставляя макароны желтыми тушками на мгновение подняться к поверхности.
— Я бы хотела, чтобы остался, — сказала Таня.
— Сначала рассказ, — предупредил Камил.
Таня погрустнела.
— Чтобы решить, стоит ли со мной связываться?
Камил фыркнул.
— Чтобы наметить план работ, необходимых по выводу тебя из суицидального состояния. Оно мне не нравится.
Таня усмехнулась и решительно потерла щеки.
— Хорошо, — сказала она. — Только ты сядь. Я должна смотреть тебе в глаза.
Камил еще раз поворошил макароны, высыпал к ним сосиски, оставив две про запас, и убавил газ до крохотных лепестков голубоватого огня. Таня сжимала и скручивала пальцы, пока он подставлял под себя табурет, усаживался и фиксировал взгляд на ее лице.
— Все, я готов.
Таня выдохнула.
— У меня нет денег, — сказала она.
Камил пожал плечами, замечая у нее коричневую родинку над левой бровью.
— Из-за Олежки мне тяжело устроиться на полный рабочий день, — продолжила Таня. — И, возможно, скоро я останусь без работы.
— Один в один я, — сказал Камил. — Только я уже без работы. Чувствую, нашел родственную душу.
— Но это еще не все.
— Я понял.
— Я думала, что мне везет. У Олежки — правая рука… Это как чудо, честно. Взяла и заработала. Ну, не долго, конечно, но все-таки. Это значит, что потом, дальше… И щавеля мы собрали… — Таня шмыгнула носом. — С подругой… с бывшей подругой…
Камил слушал и каменел.
Глядел в бледное лицо, в глаза, мертвеющие, стекленеющие от воспоминаний, на губы, на тонкие лучики морщинок и думал: ну как же так? Что они здесь, все с ума?.. Не должно такого происходить, просто не должно.
Слова Тани погружались вглубь него, будто донные мины. Камил их почти не слышал. Но чувствовал, как они взрываются внутри, наполняя его отчаянием и надеждой, злостью, болью, сомнением, мимолетной радостью, беспокойством, глухой тоской. Хотелось бежать, биться в стену, пить, пить, пить до умопомрачения.
Нет, шалишь, Василий. Эмофон — разбалансирован.
— Я ведь ничего плохого…
Камил стискивал зубы. Пальцам было больно — тоже стиснуты.
— И ладно бы просто сказала, что ей очень нужно…
Почему? — думал он. Ведь хороший же человек, я вижу. Несчастный, но добрый. Почему ее-то долбит?
Или всех долбит? — холодел он.
— Я уже от нее, куда глаза глядят, а там эти трое…
— Что?
В животе был лед, в горле — сухость, на сердце — тьма. Камил слушал и умирал. И дрожал. И наливался злостью, как гематомой в месте удара. Разрыв тканей, ранение сосудов. Василий возился в своем отнорке. Шепот его звенел в ушах: «Убить. Убить их всех. Каждому оторвать яйца».
— Вот так, — закончила Таня.
Скажи, скажи что-нибудь, смотрели ее сухие глаза. Но слов — именно слов — не было. Камил пересел к женщине и обнял ее. И держал, когда она разразилась рыданиями. Гладил по плечу и по волосам.
— Таня, Таня…
Как назло вспомнилось, что макароны с сосисками, должно быть, уже дошли до кондиции, и дальше они получат разваренное, прилипшее ко дну и стенкам кастрюли нечто. Впрочем, было ли это важным? Что за дрянь лезет в голову?
— Таня, не плачь, — сказал Камил.
 
Таня фыркнула, всхлипнула, боднула его лбом.
— Что? — удивился Камил.
— Стишок детский вспомнила. Про мячик.
— Стишок — это хорошо.
Камил пребывал в странном, раздвоенном состоянии. Он был полон нежности к Тане и ненависти к тем, кто сделал ей больно. Внутри словно наскоро сшитое рвалось по шву. Камила дергало. Казалось, он расползается на лоскуты.