Ветер и мошки (СИ)

— Какие вам деньги? Какие вам деньги? — визгливо спрашивала она. — У народа работы нет, а вы — деньги! Мне уже третий месяц ничего не платят, откуда я вам возьму? Или предлагаете оплатить натурой? Я могу!
Так-так-так, стал думать Камил, пытаясь отвлечься от чужого голоса. Какие они все… Как здесь все…
Автобус тронулся. Женщина, с успехом отбившаяся от кондуктора, уселась на сиденье за Камилом. Ее фырканье, ее шумная возня, ее бормотание под нос напрочь сбивали с мысли. Откуда-то изнутри, от носителя, всплыло желание ударить дуру. Развернуться и засветить в лоб, чтоб заткнулась. Камил напрягся, чувствуя, как прорывается из своего отнорка недовольный Василий. Ну, не платят. Так всем не платят, прошелестел в голове его голос. Не одна ты на острове.
Камил на мгновение прикрыл глаза. Нет, так нельзя. Нельзя звереть. И оправдывать озверение тоже нельзя. Или это мир тут такой?
В прошлые разы у Камила не было возможности просто понаблюдать за жизнью вокруг, он выполнял задачу и активировал обратный перенос, не стремясь задержаться. А сейчас подумал: почему? Почему он так спешил обратно? Ведь сам же ратовал за то, чтобы изучить сопутствующие прорыву обстоятельства самым внимательным образом. Только то было там, в ЦКС, в родном мире, а здесь…
Словно измельченное стекло кололо пятки, рассыпалось огнем под кожей, жгло. Где тут думать о чем-то еще, когда горишь? Странно, странно. Камил выпрямился на сиденье, когда его вновь полоснуло, ожгло поперек, наполняя жутью, горечью и какой-то мрачной безысходностью. Облизнуло, сломало, схлынуло.
Камил выдохнул.
Он вышел на следующей остановке. Слишком уж резко стало накатывать в автобусе. По-живому. Можно же и пешком. Времени много. Если Кривова на работе или еще где-то, то домой ее определенно стоит ждать к вечеру. Вот Камил и подождет, сядет на скамеечку перед подъездом и подождет. Лицо он помнит, квартиру знает. Придумать бы как попасть внутрь, не вызывая подозрений. Ремонт теплосетей? Проверка счетчиков? Или представиться милиционером? Так формы нет.
Камил прошагал квартал, дождался, пока проедет фургон, и пересек улицу. Возможно, как раз лучше всего встретить Кривову на улице, подумалось ему. Изображу старого знакомого. Люди часто теряются, когда к ним приходят люди, которых они не помнят, но которые утверждают, что учились с ними в одной школе, в одном классе и сидели чуть ли не за одной партой.
Надо только как-то сразу ее зацепить…
— Эй, мужик! — услышал Камил и обернулся.
В полумраке арки стыли несколько высоких фигур. Куртки с заклепками, зачесанные в гребни волосы.
— Чего? — спросил Камил.
— Будет закурить?
Голос у спрашивающего ломался. Мальчишка лет пятнадцати. Камил фыркнул.
— Нету.
— А если посмотреть? — поинтересовался уже другой голос.
— Ты, сука, у себя в штанах посмотри! — оскалился Камил.
Он шагнул к арке, заставив подростков податься назад, но вовремя остановился. Это не я, сообразил Камил. Это Василий. Выскочил же, черт!
Пальцы зло сжались в кулак.
— Проблемы? — спросил Камил-Василий, вглядываясь в отступающие фигуры.
— Не, дядя.
— Очень хорошо.
Камил кивнул и пошел дальше. Тьма царапала изнутри. О чем он? О чем же он только что? Ах, да, Кривову надо сразу взять в оборот, купить коробку конфет, бутылку вина… С пятого… с шестого класса не виделись. На это и упирать.
Носитель успокоился, но запястье горело, и горло горело, и губы. Неужели только с ним такое? Не могут ли быть это последствия «Ромашек»? Или сбой при переносе сознания? Камил зашел в магазин на углу и какое-то время бродил мимо холодильных витрин, за которыми белели кости суповых наборов и темнела гора говяжьей печени.
— Выбрали что-то? — спросила его продавщица.
Камил мотнул головой. Тонкими сизыми колбасками на эмалированном подносе лежали куриные шеи.
На узкой площади с бюстом какого-то деятеля, поставленного перед казенным зданием, Камил влип в толпу, в митинг. На дощатой трибуне у бюста выступал человек в костюме. Рядом стоял автомобиль. Звенел, урчал, раскатывал звуки голоса мегафон. Речь билась о фасады зажимающих площадь домов.
 
— Мы… р-ры! …кр-ря!
Человек сто, сто пятьдесят слушали. Кто-то держал флаг. Кто-то держал плакат. Один из митингующих, обернувшись, нашел Камила блестящими глазами.
— Слышал, что говорит? Правильно говорит!
— А что говорит? — спросил Камил.
Ему казалось, что вычленить отдельные слова невозможно.
— Сволочи, говорит, — поведал ему мужчина. — Ворье, пробы ставить некуда. Дорвались и тащат.
— Что тащат?
— Все!
Отражение солнца плыло по окнам. Камил все также не понимал, о чем говорит человек на трибуне.
— Гы!.. Сы!
— Правильно! — загудели люди вокруг Камила.
— Иди ближе! — сосед подтолкнул его в спину. — Про тебя говорит!
Про меня? — удивился Камил. Он протиснулся между женщиной с бумажкой, прикрепленной на фанерке, и пожилым мужчиной в шляпе.
— Простите.
Ему удалось приблизиться к центру митинга еще метра на три, но дальше ряды уже стояли плотно. Камил вскинул голову и сместился, чтобы полотнище алого флага не мешало ему смотреть.
Мужчина на трибуне имел круглое, расцвеченное нездоровым румянцем лицо. Мгновение — и его заслонил серый раструб мегафона.
— Что же мы видим? — вдруг ясно услышал усиленный динамиком голос Камил. — Заводы закрываются, потому что, оказывается, новым хозяевам эти заводы не нужны. Им бы все распилить на металлолом, а вместо цехов поставить лотки и торговые палатки! Вы собираетесь с этим мириться?
— Не — ет! — закричали вокруг.
— Я не по-ни-маю! — продолжил мужчина с трибуны. — Не понимаю, почему власти потворствуют обнищанию людей! Почему они оставляют их без работы! Куда нам идти? В бандиты? На большую дорогу?
Толпа электризовалась. Камил чувствовал, как опасное недовольство концентрируется в людях, как злость и мрачная решимость, будто по электрической цепи, передаются от одного человека к другому, от женщины в берете — мужчине с флагом, от мужчины с флагом — старику в темном пальто, от старика — юноше в футболке, видимо, студенту. А дальше — больше: будто единая волна заколыхала толпу.
— Хотите ли вы быть нищими? — спросил выступающий в мегафон.
— Не-е-ет! — ответили ему.
— Довольны ли вы тем, что вас обдирают, как липку?
— Не-е-ет!
— Стоит ли нам выразить свое неприятие нынешней власти и нынешним порядкам?
Мужчина на трибуне вскинул руки.
— Да-а-а!
Камил обнаружил, что кричит вместе со всеми. Не Василий, не носитель, он кричит, охваченный общим темным порывом. Он чувствовал, как агрессия и ненависть лепят из него чуждое существо. Камила сжало, стиснуло, вывернуло злобой наружу, ни дыхания, ни жизни, один крик.
— А-а-а!
— К администрации! — грянул мегафон.
Плечи и головы. Распаленные лица. Камил шел в третьем или в четвертом ряду. Мимо, мимо, мимо необходимой ему улицы. К администрации, конечно, к администрации! Соратник справа, соратник слева. Всех сомнем!
Голос гремел поверху и отзывался в груди.
— Они не добьются!
— Да-а-а!
— Мы имеем право!
— Да-а-а!
— Что нам терять? Нам нечего терять!
— Да-а-а!
Впереди вскрикнул клаксон. Толпа обтекла застрявший на проезжей части автомобиль. Кто-то стукнул кулаком по капоту. Знай наших! Мы — сила! Камилу запомнилось растянувшее рот за лобовым стеклом лицо молодого водителя.
Через квартал толпа стала гуще. В нее влились люди с соседних улиц. Где-то справа запели. Взвились новые флаги. Они все были как река, людская река, заключенная в каменную оболочку города. Камил кожей ощущал звенящую в толпе энергию. Он чувствовал ее биение, как биение гигантского сердца. Он слышал ее голос, сотканный из шороха шагов, дыхания и вырывающихся из глоток звуков.
 
Он сам был — она.
— Мы — не рабы!
— На администрацию! — билось между фасадами.
— Да-а-а!