Толкователь болезней

Весьма странно, что в доме не нашлось свечей, что Шоба не подготовилась к такому рядовому случаю. Шукумар огляделся — куда бы воткнуть свечи для торта — и остановил выбор на горшке с плющом, обычно стоявшем на подоконнике за раковиной. Хотя растение находилось рядом с водопроводным краном, почва так пересохла, что пришлось сначала полить ее, чтобы укрепить свечи в земле. Шукумар сдвинул в сторону загромождавшие кухонный стол горы писем, непрочитанные библиотечные книги. Он помнил, как они обедали здесь в первые дни после свадьбы, когда были невероятно счастливы, что поженились, что наконец-то поселились в одном доме, и постоянно тянулись друг к другу, больше склонные предаться любви, чем поесть. Он положил на стол две вышитые салфетки — свадебный подарок от дяди из Лакхнау — и поставил тарелки и бокалы для вина, которые обычно приберегали для гостей. Посередине водрузил плющ, чью звездообразную листву с белой каймой по краям окружали десять свечек. Потом включил радио на электронных часах и настроил его на джазовую волну.
— Что это ты задумал? — поинтересовалась Шоба, входя в кухню с обернутым вокруг головы толстым белым полотенцем. Она размотала полотенце и бросила его на спинку стула; темные влажные волосы упали на спину. Рассеянно направляясь к плите, она распутала пальцами несколько прядей. На ней были чистые тренировочные штаны, футболка и старый фланелевый халат. Живот ее снова стал плоским, стройную талию охватывал завязанный небрежным узлом пояс, подчеркивая широкие бедра.
Время приближалось к восьми. Шукумар поставил на стол рис, а вчерашнюю чечевицу поместил в микроволновку и установил таймер.
— Ты сделал роган-джош, — заметила Шоба, глядя сквозь стеклянную крышку на ярко-красное рагу.
Шукумар быстро, кончиками пальцев, чтобы не обжечься, вытащил кусок баранины и ткнул его сервировочной ложкой, чтобы убедиться, что мясо легко отделяется от кости.
— Готово, — объявил он.
Свет погас, микроволновка звякнула, музыка оборвалась.
— Как раз вовремя, — проговорила Шоба.
— Мне удалось найти только свечи для торта. — Шукумар зажег восковые палочки в горшке с плющом и положил оставшиеся свечи и коробок спичек рядом со своей тарелкой.
— Не важно, — сказала Шоба, водя пальцем по ножке бокала. — Красиво.
Хотя было темно, Шукумар знал, как она сидит — немного выдвинувшись вперед на стуле, лодыжки скрещены у нижней перекладины, левый локоть на столе. Пока Шукумар искал свечи, в одном ящике он неожиданно обнаружил бутылку вина. Теперь он зажал бутылку коленями и вкрутил штопор в пробку. Боясь разлить вино, наполнил бокалы, держа их поближе к коленям. Они с Шобой накладывали себе на тарелки еду, размешивали вилками рис, щурили глаза, вынимая из мяса лавровые листья и гвоздику. Шукумар то и дело зажигал новые свечки и втыкал их в землю горшка.
— Совсем как в Индии, — заметила Шоба, наблюдая, как муж меняет свечи в импровизированном подсвечнике. — Там иногда электричество отключают на несколько часов. Однажды я была на рисовой церемонии,[1] которая полностью прошла в темноте. Малыш без конца плакал. Наверно, бедняге было очень жарко.
А их ребенок никогда не плакал, подумал Шукумар. У него никогда не будет рисовой церемонии, хотя Шоба уже составила список гостей и решила, кого из трех своих братьев попросить дать малышу впервые попробовать твердую пишу, — в шесть месяцев, если родится мальчик, и в семь, если девочка.
— Тебе жарко? — спросил Шукумар. Он отодвинул горшок с горящими свечами на другой конец стола, к вороху книг и писем, и теперь они почти совсем не видел и друг друга. Внезапно Шукумар почувствовал раздражение из-за того, что не может подняться в свою комнату и сесть за компьютер.
— Нет. Вкусно, — ответила Шоба, стуча вилкой по тарелке. — Очень.
Он долил ей вина. Она поблагодарила.
Раньше все было иначе. Теперь ему приходилось лезть из кожи вон, чтобы чем-то привлечь ее внимание, чтобы заставить жену поднять глаза от тарелки или от корректуры. В конце концов он бросил попытки расшевелить ее и научился молчать, не испытывая неловкости.
 
— Когда в доме моей бабушки отключали свет, мы все что-нибудь рассказывали, — продолжала Шоба.
Шукумар почти не видел лица жены, но по ее тону догадался, что она, сузив глаза, смотрит куда-то вдаль. Она всегда так делала.
— Например?
— Что угодно. Стихотворение. Анекдот. Любопытный факт. Мои родственники зачем-то все время интересовались именами моих американских друзей. Даже не знаю, почему их это так занимало. В последний раз тетя спрашивала про четырех девочек, с которыми я училась в начальной школе в Тусоне.[2] А я их почти не помню.
Шукумар бывал в Индии реже, чем Шоба. Его родители, осевшие в Нью-Гемпшире, обычно навещали родину без него. Когда его повезли туда впервые, совсем маленьким ребенком, он едва не умер от амебной дизентерии. Отец, человек мнительный, опасаясь новых напастей, больше не брал мальчика с собой и оставлял на попечение тетки и дяди в Конкорде.[3] В подростковом возрасте Шукумар предпочитал летним поездкам в Калькутту парусный лагерь или работу мороженщиком. Отец умер, когда Шукумар учился на последнем курсе в колледже, и только тогда он заинтересовался Индией и основательно проштудировал учебники по ее истории. Сейчас он жалел, что у него нет детских впечатлений об этой стране.
— Давай и мы так сделаем, — вдруг предложила Шоба.
— Как?
— Расскажем что-нибудь друг другу в темноте.
— Что, например? Я анекдотов не знаю.
— Да нет, не анекдоты. — Она немного подумала. — Давай расскажем о том, что мы друг другу никогда не говорили?
— В такую игру я играл в старших классах, — припомнил Шукумар, — когда напивался.
— Ты говоришь об игре «Признание или желание». Это другое. Ладно, я начну. — Она отхлебнула вина. — Когда я первый раз осталась одна в твоей комнате, то заглянула в твою адресную книжку — хотела узнать, записал ты меня или нет. Мы были знакомы, наверно, недели две.
— А я где был?
— Ты пошел к телефону в другой комнате. Звонила твоя мама, и я решила, что разговор предстоит долгий. Мне было интересно, переписал ли ты мой адрес с полей газеты.
— И как, переписал?
— Нет. Но я не придала этому значения. Теперь твоя очередь.
В голову ничего не приходило, но Шоба ждала рассказа. Давно уже она не была столь настойчива. Что же ей поведать? Шукумар обратился мыслями к их первой встрече четыре года назад на выступлении бенгальских поэтов в Кембридже. Они сидели в зале рядом на складных деревянных стульях. Шукумар быстро заскучал; он не понимал литературного языка и не мог разделить интерес остальных слушателей, которые после определенных фраз вздыхали и печально кивали. Глядя в газету, сложенную на коленях, он изучал температуру воздуха в городах мира: тридцать три градуса в Сингапуре, десять — в Стокгольме. Повернув голову налево, он увидел, что сидевшая рядом молодая женщина составляет на обороте папки список покупок. Ее красота пленила его.
— Ну ладно, — проговорил Шукумар, вспоминая другой вечер. — Когда мы в первый раз ужинали вместе, в португальском ресторане, я забыл оставить чаевые. На следующее утро я отправился туда, выяснил имя официанта и передал ему деньги через управляющего.
— Ты потащился в Соммервилл, чтобы вознаградить официанта?
— Я взял такси.
— А почему ты забыл про чаевые?
Свечки догорели, но в темноте Шукумар ясно представлял лицо жены: большие раскосые глаза, полные розовато-лиловые губы, шрамик на подбородке в виде запятой — след от падения с высокого стула в двухлетнем возрасте. Каждый день Шукумар замечал, как ее красота, когда-то покорившая его, увядает. Косметика, еще недавно казавшаяся излишней, теперь была необходимой — не для того, чтобы украсить лицо, а чтобы придать ему хоть малейшую выразительность.
— К концу ужина меня посетило странное предчувствие, что я женюсь на тебе, — сказал Шукумар, впервые признаваясь в этом не только Шобе, но и себе самому. — Видимо, ни о чем другом я уже не думал.