Правила бунта (ЛП)

— В доме его новый деловой партнер. Какой-то американский военный. Вероятно, тебе следует вести себя как можно лучше, пока он рядом.
Деловые партнеры моего отца обычно такие же чопорные и социально отсталые, как и сам старик. Мне приходится прыгать через обручи и выступать, как танцующая обезьяна, всякий раз, когда у моего отца в доме есть его коллеги.
Сыграй для нас, Дэшил.
Прочти для нас Йейтса12.
Объясни разницу между олигархией и демократией.
Да ладно, зачем я трачу все эти деньги на частную школу, если ты не можешь поразить нас всеми знаниями, которые они запихивают в эту хорошенькую головку? Произведи на нас впечатление, мальчик.
Моя мать обычно сидит в своем кресле у окна, кротко улыбаясь, не произнося ни слова — выцветший, размытый призрак женщины, которая выглядит так, словно в любой момент может поддаться какой-то изнурительной болезни. Она не больна. После семнадцати лет брака с моим отцом она так сильно и по-настоящему подавлена, что от нее ничего не осталось.
Сельская местность проносится мимо пассажирского окна джипа в зеленых, коричневых и синих цветах. Я пытаюсь заставить машину притормозить, чтобы отсрочить наше неизбежное прибытие в Ловетт-Хаус, но внедорожник, кажется, движется только быстрее. Не успеваю я опомниться, как мы подъезжаем к чудовищному, внушительному особняку с башенками, гравий хрустит под шинами машины, когда Кэлвин останавливается у подножия каменных ступеней, ведущих к входной двери. Он не пойдет со мной этим путем. Мне придется подниматься по ступенькам одному. Может, сейчас и двадцать первый век, но мой отец — приверженец приличий и традиций. Кэлвин работает в «Ловетт Истейт», поэтому он должен войти в дом через служебный вход с задней стороны. Входная дверь зарезервирована только для семьи и приглашенных гостей.
— Не волнуйся, приятель. У меня есть пара поручений, которые должен выполнить для повара, но я вернусь до обеда и возьму тебя на съемку или что-нибудь в этом роде. Вытащу тебя из дома.
Кэлвин всегда был добр ко мне. Он видит, как я несчастен, когда возвращаюсь из школы, и делает все возможное, чтобы поднять мне настроение. Однако к тому времени, когда он вернется из города, о съемках не будет и речи. Тяжелые облака цвета прессованной стали собираются на горизонте на западе, обещая дождь, а у герцога Ловетта есть пунктик насчет гроз. В плохую погоду никого не пускают на улицу. Даже персонал. Его странное правление усложняет жизнь всем, учитывая, как часто бывает ненастная погода.
Поднявшись по ступенькам и войдя в парадную дверь, мое сердце превращается в сжатый, колотящийся комок мяса в углублении моей груди. Я не хочу быть здесь. Не хочу этим заниматься. Я…
Я останавливаюсь, уставившись на странное существо в фойе.
Длинные черные волосы.
Зеленые глаза.
Розовые, полные губы с ярко выраженным луком купидона,
Нежно раскрасневшиеся, кораллового цвета щеки.
Невероятно красивая.
Ее глаза вспыхивают, когда девочка оборачивается и видит, что я стою в коридоре, за неимением лучшего слова, восхищаясь ею.
— Кто ты такой?
Ох. Американский акцент. Ее голос — холодный, гладкий, точный инструмент, предназначенный для того, чтобы потрошить тринадцатилетних мальчиков в трех словах или, может быть, даже меньше. Ей самой не может быть больше тринадцати, но, по-моему, ей может быть и двадцать один.
— Дэш. — Я застенчиво бросаю слово, не доверяя себе произнести больше одного слога, не испортив каким-то образом свое собственное имя. — А ты?
— Расстроена, — театрально говорит она. Она поворачивается, юбка ее красного платья кружится, когда она откидывает голову назад, глядя на высокий куполообразный потолок в тридцати футах над нашими головами. — Такое чувство, что мы здесь уже целую вечность. Значит, ты его сын? Тот, который трахнул девушку в поезде?
Жар вспыхивает на моих щеках, в долю секунды поднимаясь вверх по шее. Слава богу, я не краснею. Я могу быть смущен сверх всякой меры, и моя кожа остается ровной, бледной. Старые добрые английские гены.
 
— Я никого не трахал в поезде, — говорю ей.
Девочка перестает кружиться, позволяя рукам упасть по бокам, ее голова опускается так, что наши глаза снова встречаются.
— Облом. На мгновение я была поражена. Я никогда раньше никого не трахала в поезде.
— Ты никогда никого раньше не трахала, и точка.
Чееерт…
Я не видел, чтобы он сидел там — еще одно темноволосое зеленоглазое существо, такое же странное и американское, как и первое. Сидя на мраморной скамье, прислоненной к стене у входа в восточную аллею, мальчик так похож на девочку в красном платье, что я дважды моргаю. По-моему, я никогда раньше не видел, чтобы кто-то сидел на этой скамейке. Честно говоря, я даже забыл, что она там есть. Незнакомец наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.
— Она всегда говорит всякие вещи, чтобы шокировать людей, не так ли, Мерси? Правда в том, что она не смогла заплатить чуваку, чтобы он трахнул ее там, откуда мы родом. Они все слишком боятся, что она откусит им члены.
— Пошел ты, Рэн. Ты — социальный прокаженный, которого никто не хочет трогать. — Девушка говорит это весело, с широкой, восторженной улыбкой на лице. С таким выражением лица оскорбление не кажется таким уж плохим. Однако девочка говорит серьезно. Ее нефритово-зеленые глаза сверкают заостренной злобой, которая может выпотрошить человека с десяти шагов. — Я могу переспать с любым из наших друзей. Твоих друзей, — говорит она, быстро уточняя, — и они никогда не оправятся от этого. Они проведут остаток своей жизни…
— На терапии.
— ...желая снова заполучить меня. Я могла бы сломать их просто вот так. — Она щелкает пальцами, хихикая, когда подпрыгивает и садится рядом с мальчиком.
Он ворчит, но позволяет ей прижаться к нему, положив голову ему на плечо. Они выглядят так естественно, ее нога перекинута через его, ее рука обвилась вокруг его затылка, пальцы играют с рукавом его черной футболки. Идеальные. Странно красивые. Странно похожие. Эти двое могли бы позировать художникам для сюжета какой-нибудь иконоборческой живописи — ангелами-херувимами, совершенными во всех отношениях. О том, что они падшие ангелы, можно догадаться только по понимающему, веселому, несколько потускневшему блеску в их почти одинаковых глазах.
Мальчик, Рэн, ухмыляется мне, его полный нубы многозначительно приподнимаются.
— Итак, Дэш. — Кажется, он что-то обдумывает. — Знаешь, наши отцы там обсуждают нас.
— Нас?
— Мы очень разочаровывающие. Остро нуждаемся в дисциплине. По крайней мере, так сказал о тебе твой старик.
Бросаю сумку на полированный мрамор у своих ног, и по спине пробегает холодок. Я боялся этого. Что сказал Кэлвин? Какой-то американский военный тип? Именно так он описал нового делового партнера моего отца. Наконец-то он сорвался. Много раз он угрожал мне военным образованием, но всегда проявлял такое презрение к армейцам, с которыми имел дело в прошлом. Я не думал, что он действительно это сделает.
— Посмотри на его лицо, — говорит девушка, ахая. — Думаю, ты его пугаешь.
— Заткнись, Мерси. С ним все в порядке.
— Нет, он в панике. Посмотри на него. — Она указывает прямо на меня, как будто есть какие-то сомнения относительно того, о ком она говорит.
Рэн склоняет голову набок, щурясь на меня. Через мгновение он, должно быть, решает, что Мерси права. Улыбаясь, он сутулится, тревожа Мерси, когда его спина сползает по стене.
— Не нужно волноваться, чувак. Они не собираются отправлять тебя в «Гитмо».
Мерси надувает губы.
— Вполне может быть. Нью-Гэмпшир — это глухомань.
— Это просто еще одна частная школа. Похоже, ты все об этом знаешь.
— Он отправляет меня учиться в Америку? — Я полагаю, это лучше, чем какой-нибудь ужасный военный лагерь на севере или что-то в этом роде. Но все же. Еще одна дерьмовая частная школа. Опять. Он еще даже не видел меня, а уже нашел способ заставить меня исчезнуть.