Княжна (СИ)

— Сюда, — махнула рукой Аня куда-то за спину свою, где примерно могла проходить улица Введенского. — Ты же не против?
— Бога ради, — ни то фыркнула, ни то хохотнула мать. Потом снова о чем-то подумала, и сказала Князевой: — Ларёк помнишь Наташкин? В соседнем дворе стоит… Так вот, он с семи работает. Купи яблоки, кисть винограда… Сухофрукты можно. Сладость какую-нибудь захвати.
— Какую? Прям шоколад, что ли, можно?
— Какой ещё шоколад? — чуть ли не возмущенно вскинула брови мама, чем Анну едва ли не разозлила. — Совсем, что ли, Ань, не соображаешь? Это ведь такой аллерген!
Князевой показалось, что, будь у неё в руках что-то стеклянное, то она бы бросила обязательно в стену предмет, чтобы хоть за грохотом бьющегося стекла скрыть недовольство; можно подумать, она больно что понимает в тонкостях послеродового периода!..
— Какую сладость тогда надо? — перевела дыхание Анна в явной тяжести, крепче сжимая брелок от связки ключей.
— Пастилу можно. Печенье, но, главное, не сдобное! Что ещё?.. Кисломолочки ты у неё, наверно, не найдёшь, но, в случае, если будет что — кефир или, того лучше, пастеризованное молоко, — захвати обязательно, — проговорила Екатерина Андреевна, чуть помолчала и подытожила: — Всё, пожалуй. Справишься?
— Справлюсь, — буркнула Князева и уже думала двинуться в одиночестве к выходу из роддома, как мать поднялась из-за стойки регистратуры и зашаркала кроксами по плитке.
Она потрепала дочь по плечу, по тонкому свитеру, и нахмурилась:
— Ты бы хоть мою куртку взяла, чтоб до дома дойти. А там уже бы пальто старое своё надела, раз на работу без верхней одежды мотаешься!..
— Я на метро, не замёрзну. Стрелой — туда-обратно.
— Одну станцию, что ли, не пройдёшь?
Князева этот вопрос оставила без ответа и только быстрее застучала каблуками, какими всё-таки надеялась не очень громко ступать, дабы никого не разбудить случайно. Мама, к удивлению самой Ани, не стала новыми вопросами сыпать или за плечо трясти в ожидании ответа.
Только вороватым движением, суть которого девушка понять не смогла, обернулась за своё плечо и сказала громким шепотом:
— Ты записку Ольке в продукты положи. Чтоб «типа» от Сашки.
Тогда Анну будто окатили ушатом ледяной воды. Предсердия и желудочки сердца дрогнули, как от удара под дых, и девушка поняла в горечи, открывающей глаза, для чего мама оглядывалась по сторонам. Боялась, видимо, что Белова, по классике жанра, в самый неподходящий момент выйдет из палаты и услышит вещь, что для неё должна была остаться в тайне.
Князевой на плечи упала тяжесть, какой не держали на себе Атланты.
— Думаешь, стоит? — спросила девушка. Не договорила своего вопроса, но мама и без того все опасения её поняла. Дёрнула щекой чуть ли не в раздражении и ещё сильнее голос понизила, невесть кому и на кого жалуясь.
— Она всё, пока ехала со схватками, спрашивала о Белове: прилетел ли, знает ли… Ночью тоже, где-то в третьем часу, во время обхода пыталась узнать, в курсе ли Сашка, что батькой стал, — призналась Берматова и подхватила дочь под локоть, чуть медленнее вынуждая идти по коридору.
До двери осталось совсем немного.
Анне вдруг захотелось завыть.
— Если до того улизнуть от ответа получалось, то сейчас… Не выйдет. Дай Бог, Тома рано приедет, ещё время потянет разговорами своими, но, всё-таки, Ань, лучше перестраховаться. Накалякай там что-нибудь, а? — протянула мама, чуть ли не укладываясь на плечо Князевой. — Что «люблю-целую», «спасибо за сына»…
— Я постараюсь, — проскрипела зубами Анна. Пальцы обвили ручку и почти дёрнули на себя дверь, но Князева обернулась почти у порога.
Она на мать с прищуром посмотрела, будто так насквозь могла Екатерину Андреевну прочесть, и поставила условие:
— Ты Белову звони по возможности.
Голос дрогнул, когда акушерка в таком же прищуре наклонила к дочери голову, а сама Аня вдруг в волнении каком-то объяснять стала свои слова:
— Ведь, буча с переворотом чуть утихла; если их утром загребли, то, в принципе, спустя сутки должны отпустить…
 
— Буду, — кивнула в усталости Берматова. Анна думала сказать, чтобы мама сразу, как узнала бы что новое, сразу с ней связалась, но в лицо Екатерине Андреевне посмотрела. А во взгляде у неё прямо-таки читалась фраза из разряду: «ну, когда ты уже пойдёшь?».
И тогда Князевой расхотелось просить о вещи, какую могла счесть за самоунижение, и резко распахнула дверь.
Свежий воздух, бодрящий приближающимся октябрём, порывом смыл желание сжать веки вплоть до белизны перед глазами.
Девушка пожалела тогда чуть ли не впервые за всю осень, что в сумку какой-нибудь кофточки — даже самой лёгкой, тонкой — не положила. От дыхания изо рта вылетали клубы пара, быстро развивающиеся.
Анна скрестила руки на груди, вжала в плечи шею и направилась, не задерживаясь для прощаний, к ближайшей станции.
Ноги почти не сгибались ни то от холода, ни то от странного чувства, описать которое Князева бы не смогла, даже если бы очень захотела. Но, если сравнивать с чем-то, то такое, наверно, испытывали люди, боящиеся испортить какой-то момент. Анна не хотела рушить тишину утра тридцатого сентября даже дыханием, когда, обнимая себя за плечи, шла по дороге к метро.
Девушка прижала подбородок к ключицам, чтобы горла не застудить, и оттого взглядом упиралась в носки ботильонов, которые, вероятно, после дня рождения Вити, придётся поменять на демисезонные ботинки. Дорогу она знала хорошо, на погоду насмотрелась через окно маминого кабинета — оглядываться по сторонам было совершенно лишним.
Аня шла быстро, стараясь темпом своим согреться, раньше дойти до станции Коньково. И Князева, вероятно, не сбавила бы скорости шага. Только вот стоило ей чуть отойти за стену родильного дома, как прямо под ногами, перед глазами оказался след крови.
Девушка зажала рот рукой ровно в тот момент, когда осознала, откуда лужа появилась.
Анне показалось, что она оглохла — ведь даже шум гуляющего сквозняка перестал слышаться. Она чуть наклонилась, и тогда металлический запах крови ударил по носу так, что Князева едва ли удержала равновесие.
След уже почти впитался в придорожную землю, чем, наверно, в ночи бы больше напомнил комок сухой грязи.
Пустой желудок, в котором с прошлого утра была одна кружка объективно хренового чая, скрутился в узел. Аня не сразу поняла, что реакцию такую вызвало, — долгий голод или впитавшаяся в землю кровь — и тогда её кинуло в жар.
На секунду холод перестал ощущаться, а потом порыв мёрзлого утреннего ветра прошелся, показалось, насквозь, через все мышцы, нервы и вены, вынуждая челюстями клацнуть.
Князева в последний раз взглянула на место мгновенной смерти парнишки, которого она никогда не увидит и не узнает, и обогнула густую лужу по окружности.
Первые пять метров шаги продолжали быть такими же неуверенными — Анна всё оглядывалась то через одно плечо, то через другое, и всё чувствовала какие-то странные угрызения совести. Вторые пять метров дались проще от того, что Князева ледяными пальцами вцепилась в виски свои, ударяя резьбой дверного ключа по кончику носа, и проговорила себе тоном, какому училась старательно:
«Что ты могла сделать? В чем твоя вина? Что жить захотела, что не подставилась под какого-то сопляка? Своя жизнь дороже! Иди, иди… Ты уже всё-равно ничем не поможешь»
Третьи и последующие пять метров Анна почти бежала.
Впереди показался спуск в метро.
Князева нашла в кармане какую-то мелочь, что раньше, буквально несколько лет назад, показалась бы студентке филфака целым состоянием, и выменяла её на жетон. Бегом спустилась по ступенькам, ведущим на перрон, и принялась ждать поезд, без конца переминаясь с одной ноги на другую, оглядываясь по сторонам и чувствуя непривычное чувство удушения, чем-то напоминающее страх.
 Вокруг было не так много людей. Преимущественно пенсионеры. Преимущественно они стояли по левую сторону перрона — именно с неё прокладывались рельсы, дорога которых вела к центру города. Преимущественно москвичи не смотрели по сторонам — Князевой казалось даже, что бабушки и дедушки разучились двигаться ровно до того момента, пока к «Коньково» не подойдёт поезд — и не искали чужих взоров.