Переплёт

Я поворачиваюсь к Эмметту спиной.
— Пойдем отсюда. — Я принимаюсь спускаться по винтовой лестнице. Но он не идет за мной. — Оставь ее, Фармер.
— Как? Но ты не можешь... ты не можешь сдаться! Люциан! — Он смотрит через перила на огонь в камине. — Погоди... и как я сразу не додумался? Необязательно доставать книгу. Если разбить стекло, мы можем сжечь ее вместе с полкой. Неси щипцы и ведро с песком, я не хочу спалить весь дом.
— Ну уж нет.
— Скорее! Если лорд Лэтворти вернется... — Я же сказал — нет!
Повисает тишина. Нахальный херувим над камином посмеивается над чужими тайнами.
— Не понимаю, — наконец произносит он. — Зачем мы пришли сюда, если ты готов оставить книгу здесь? Я медленно выдыхаю.
— Мне нужна моя книга, — отвечаю я. — Но я хочу, чтобы она хранилась в безопасности. Там, где ее никто не увидит. Хочу быть уверен, что ее никто не прочтет. Только и всего. — Но разве ты не хочешь узнать, что в ней? — Нет.
Мы долго молчим, я смотрю на него. Он стоит, облокотившись о перила; волосы падают на глаза, щеки раскраснелись. Коричневая куртка, кожаный мешок — в этой комнате он выглядит несуразно. Как вор, пробравшийся в библиотеку. Или переплетчик. Я даже не знаю, зачем он здесь. Он тихо произносит:
— Но почему?
— Пойдем. — Я смотрю на дверь, но при мысли о том, что в коридоре мы можем с кем-нибудь столкнуться, дрожу от страха. Поворачиваюсь к окну. По каменному двору скачет сорока. Что-то блестит в ее клюве. Я подхожу ближе, присматриваюсь... Нет, почудилось. У меня начинается мигрень. Я открываю ближайшую створку окна: она узкая, но протиснуться можно.
— В чем дело? Тебе нечего бояться...
— Да неужели? — резко орываю я. — Я видел, как горела твоя книга. Я видел тебя. Со стороны казалось, что ты умираешь.
— Я имею в виду сами воспоминания. Не надо бояться их. — Не смей... — Я осекаюсь. Мы оба смотрим на дверь. Тихим голосом я продолжаю: — Что бы я ни натворил, я захотел избавиться от этих воспоминаний по собственной воле. Меня никто не принуждал. Должно быть, я совершил нечто гораздо хуже того, что творит моей отец, хуже самого гнусного преступления, которое только можно вообразить... Поэтому не смей говорить, что я должен хотеть вернуть эти воспоминания.
— Я лишь хочу сказать... — Он колеблется. Пронзительный гул раздается в моих ушах, точно Эмметт собирается произнести то, что я не смогу услышать. — Не надо бояться. Обещаю, все будет хорошо. Сожги ее.
— Хватит приказывать мне! — Он морщится, и я рад, что мои слова произвели такой эффект. — Это моя жизнь, Фармер. Я все решил.
— Умоляю, Лю1(иан. Доверься мне.
— Довериться тебе! — выплевываю я слова. Я помню, как он рыдал, когда мы впервые увиделись, и как его выворачивало наизнанку. Сейчас он смотрит на меня так же, как я на него тогда. С жалостью, презрением, изумлением. Мне так больно видеть этот взгляд, что становится трудно дьыпать. — С какой стати я должен тебе доверять? Потому что мы провели одну ночь вместе? — Он опускает голову, перегнувшись через перила. Я делаю шаг ему навстречу. — По-твоему, ты знаешь больше моего? Что ж, Нелл мертва. Де Хэвиленд мертв. И все из-за тебя. Так скажи, почему я должен тебе доверять? Вопреки всему я жду, что он ответит мне. Он поднимает голову и смотрит мне в глаза, но не отвечает. На миг мне кажется, что его больше нет; что он ушел туда, куда мне путь заказан.
Я поворачиваюсь к открытому окну и отворяю створку до предела. Сорока улетает. Ее черные перья отливают синезеленым, как черный жемчуг. От холода слезятся глаза. Забираюсь на подоконник, высовываю одну ногу наружу и пролезаю в окно. Спрыгиваю на клумбу, нелепо вскрикнув от боли. Вылезая в окно, я ударился боком о раму; теперь бок болит. Оглядываюсь, но вокруг никого. Бегу по тропинке меж скелетов деревьев.
Позади дребезжит окно: Эмметт спрьп’ивает на землю, и заиндевевшая трава хрустит под его ногами. Он бежит за мной. Я не останавливаюсь.
— Куда ты пойдешь. Люциан? Вернешься в ратушу? Я пожимаю плечами. Я не могу заставить себя взглянуть на него. Посмотреть на него — все равно что сунуть руку в огонь. Эмметт догнал меня. Он тяжело дышит.
 
— А что будет с твоей книгой? Ты готов оставить ее здесь? — Теперь я знаю, где она. Попрошу отца выкупить ее. Эмметт фыркает.
— Само собой, после сегодняшнего твой отец будет выполнять любую твою прихоть.
Я все еще не смотрю на него. В нескольких милях отсюда ратуша уже, должно быть, опустела. Отец сейчас прощается с гостями, отшучивается, делает комплименты дамам, улыбается, точно ничего особенного не произошло. Мне все равно придется вернуться домой, рано или поздно.
— Ты мог бы сам договориться с лордом Лэтворти, — замечает Эмметт. — Раз он пришел на твою свадьбу... Уверен, он вернет тебе книгу, если oбъяcнишь^ что она тебе нужна.
Перед глазами встает лицо лорда Лэтворти, его алчный любопытный взгляд. Взгляд хищника. Вот почему он домогался меня вчера: я — любопытный образец, очередной экземпляр в его коллекции. Сглатываю комок, стараясь, чтобы Эмметт не заметил, что мне стало дурно.
— Может, он и согласится, — отвечаю я. — Может, мы с ним придем к договоренности.
Что-то в моем голосе заставляет его вздрогнуть и остановиться.
— Хорошо, — медленно произносит он. — А что потом? Даже если ты вернешь книгу... Что будешь с ней делать? Положишь ее в банковский сейф, подальше от посторонних глаз? — Именно!
— И будешь лежать по ночам, мучиться бессонницей и гадать, у кого еще есть ключ? Вставать среди ночи и бежать через весь Каслфорд, чтобы удостовериться, не пропала ли она? А потом снова пойдешь к переплетчику, чтобы спать спокойно?
— Банковские ячейки нельзя просто так открыть даже самому, когда захочется...
Он, кажется, меня не слышит.
— Тебе будет страшно. Ты будешь жить в страхе. Всегда. Ты этого хочешь?
Я заставляю себя повернуться к нему лицом. — Не беспокойся обо мне, — отвечаю я.
Тогда он отпускает меня и отходит. Рука ноет в том месте, где он дотронулся до меня.
— И что ты будешь делать дальше? — спрашивает он. Я понимаю, что на этот раз речь не о книге.
— He тревожься обо мне. У меня хорошо получается притуплять страх и ненависть к себе с помощью бренди и бессмысленных связей.
— Прекрати, Люциан!
— С чего тебя так заботит моя судьба? Ты уезжаешь в Ньютон искать работу. Мы больше никогда не увидимся.
Он открьшает рот, словно собирается сказать что-то еще, но лишь кивает. Стоит и теребит ремешок дорожного мешка. Порью холодного ветра швыряет нам в лицо обрьшки листьев.
Я поворачиваюсь и иду дальше. Глаза слезятся на ледяном ветру. Я ускоряю шаг; хочется убраться от него как можно дальше. Но, пройдя несколько шагов, понимаю, что он не преследует меня.
Оглядываюсь.
Эмметт бежит к дому.
Лишь секундой позже я понимаю, что он задумал, и бросаюсь вслед за ним, поскальзываясь на мокрой траве. — Эй! — кричу я.
Он даже не останавливается. Подтянувшись, забирается в окно, чертыхается, потирая ушибленный локоть, и спрьи-ивает внутрь. Забравшись следом, я вижу его у камина: он сидит на корточках и ворошит угли щипцами.
— Ты не можешь так поступить, — говорю я. — Ты мне не помешаешь. — Он встает, зажав в щипцах пылающую головешку. Я протягиваю руку. Он инстинктивно пятится и прячет щипцы за спину.
— Я запрещаю тебе!
Он поднимает брови и проходит мимо, вытянув щипцы в сторону. На кончике головешки теплится пламя, трепеща на сквозняке.
— Ты же сам говорил, что все делается только по согласию!
Но он меня не слушает.
— А другие книги? Сожжешь мою... Фармер\ Он ступает на лестницу. Я хватаю его за руку. Он пытается выкрутиться; головешка чуть не выскальзывает, и его лицо искажает гримаса. Он бежит наверх, перепрыгивая через две ступеньки.
 
— Я же сказал — я тебе запрещаю!
— Пусти! — Но я тяну его вниз. Фармер теряет равновесие на узкой ступеньке, пытается ухватиться за перила и, промахнувшись, падает в мои объятия. Я пытаюсь добраться до щипцов, но он держит их на расстоянии вытянутой руки. Давлю ему на плечо большим пальцем, и он вскрикивает от боли, но потом ему удается вырваться. Он смеется. Наша борьба похожа на танец.