Переплёт
— Да будет вам, Харриет, вы слишком суровы. — Мужчина по имени Джеймс делает примирительный жест ложкой и улыбается остальньв! собеседникам. — Она кажется моралисткой, но уверяю вас, лет шестьдесят назад она никого бы линчевать не стала.
— Но задумайтесь, — вступает первая дама, моя соседка, — какие тайны были известны де Хэвиленду...
Я встаю. Кое-кто из гостей смотрит на меня, но они тут же возвращаются к своим беседам. Им, кажется, все равно, что их услышат. Сплетни — общественное достояние. Подхожу к буфету и наливаю себе еще шампанского. Оно теплое. Рядом пристроилась юная девушка; она стоит и хлопает ресницами, и наконец я понимаю, что она ждет, пока я предложу ей закуски. Показьшая на угощения, она произносит:
— Как романтично, правда? Вы и мисс Ормонд. Вы словно принц из сказки — выбрали ее, несмотря на то что она... Ее же сегодня здесь нет, верно? У Ормондов сегодня отдельный прием? Хотя вряд ли они могут позволить себе нечто подобное. Да, винограду, пожалуйста. И ложечку бланманже. Благодарю.
Я улыбаюсь ей. Она встряхивает светль»1и кудряшками и уходит.
Откуда ни возьмись появляется мать. Наклонившись к самому моему уху, она шепчет:
— Рада, что тебе весело, дорогой. Ты самый привлекательный мужчина из всех присутствующих. И, кажется, ты очаровал леди Джервуд. Твой отец будет очень доволен.
От матери пахнет петрушкой. Отец, сидящий на другом конце столовой, ловит мой взгляд и поднимает бокал. Я киваю ему и выхожу в коридор, миновав группу мужчин с лоснящимися от жира лицами. Миную цветочные заросли в коридоре и собираюсь подняться наверх, но на лестнице, перегнувшись через перила, стоят две девчонки и хихикают. Моя рубашка взмокла от пота, в глаза словно песка насыпали. Хочется найти тень и слиться с ней.
Я иду дальше по коридору и открываю дверь в Голубую гостиную. Лампы зажжены, в камине горит огонь, но комната пуста. Нимфы взирают на меня с полотна над каминной полкой; их мокрые руки переливаются перламутром, глаза спокойны и безразличны. Гирлянды водяных лилий увивают их, как похоронные венки. Я закрьшаю за собой дверь и впервые за вечер вздыхаю полной грудью.
Кто-то затушил сигарету в чернильнице. Окурок еще дымится. Подхожу к столу и тушу его, обрывая ниточку дыма. Кто-то листал гроссбух: тот открыт на записях прошлого месяца, да и письма клерка перепутаны.
— Прошу прощения. Боюсь, я очень любопытен. Да и письма лежали на виду.
У окна стоит мужчина. Он отвешивает небольшой поклон. Я слегка теряю равновесие, качнувшись на пятках, но радуюсь, что не вздрогнул; выпитое шампанское притупило реакцию.
— Ты, должно быть, сын Пьера, — произносит незнакомец. — Люциан, верно? Я лорд Лэтворти, мы с твоим отцом... Скажем так, у нас общие интересы. Рад знакомству.
— И я рад, — отвечаю я и складываю письма аккуратной стопкой. Лорд Лэтворти ни капли не смущен и, видимо, даже не собирается смущаться, сколько бы я ни ждал.
— Я тебя испугал? Прости. — Он так снисходительно говорит со мной, будто это я забрался в его комнату, а не наоборот. Он делает шаг вперед и пристально смотрит на меня. Никак не пойму, улыбается он или нет. У него темная борода и прямые брови. Он среднего возраста, моложе отца. — Люциан Дарне. Как же я рад нашей встрече. Очной встрече, я имею в виду.
— Благодарю.
— Несомненно; все это, — он указывает на дверь, по всей видимости, подразумевая весь дом, гостей, свадьбу и целый мир, — порядком действует тебе на нервы? — Он смотрит на меня с искренним любопытством. Впервые за сегодняшний вечер кто-то уделяет мне полноценное внимание. Последним, кто смотрел на меня так, был...
— Прошу, садись, — говорит лорд Лэтворти, и я отчего-то повинуюсь. Он разваливается в кресле напротив, откидьшает голову и вздыхает. — Какой цирк, верно? Должно быть, нелегкое испытание для такого чувствительного юноши, как ты. — А почему вы решили, что я чувствительный? — И юноши, который не питает... особых романтических чувств к своей невесте.
— Я глубоко уважаю мисс Ормонд.
Он тихо усмехается.
— Нет нужды притворяться, Люциан. — Он кладет ногу на ногу и наклоняется ко мне. Сперва мне кажется, что его глаза выражают сочувствие, но потом я понимаю, что это не так. — Наверняка я не единственный, кто это заметил. Тебе, должно быть, очень одиноко.
— Не понимаю, на что вы намекаете.
— Правда? — Он по-прежнему неотрывно смотрит на меня. — Я просто... скажем так, я легко могу представить себя на твоем месте.
Я таращусь на него. Пульсирующая боль пронзает мои виски и исчезает так же быстро, как появилась.
— Прошу прощения, — бормочу я и встаю, опираясь о подлокотник кушетки. — Меня ждут гости отца.
Пытаюсь пройти мимо него к двери, но он быстро встает, и мы чуть не сталкиваемся нос к носу. Я не успеваю отреагировать. O h слишком близко. От него горько пахнет табаком и чем-то еще, резким, смолистым. Янтарем или деревом. — Люциан, — мягко произносит он, — подожди. — Что вам нужно?
Он вроде бы собирается что-то сказать, но вместо этого гфотягивает руки к моему воротнику и ослабляет мне галстук. Я не могу пошевелиться. Вспоминается школа, шестой класс; я так растерян, что не могу даже бояться... Неужели он... Но он лишь медленно развязывает узел моего галстука. Шелк тихо шелестит. Я чувствую тепло его тела сквозь жилет и рубашку.
Я оцепенел. Меня захлестывает волна тошнотворного тепла. На мгновение перед глазами возникает лицо Эмметта: ясный взор, в глазах решимость и почти испуг. — Мне пора.
— Куда спешить?
Я смотрю ему в глаза. Карие, как у Эмметта.
Я делаю вдох. Мне хочется провалиться сквозь землю. Или вернуться во вчерашний день, к тому моменту, когда весь мир перестал существовать.
Тут Лэтворти откашливается, и сухой кашель разрушает мое оцепенение. Я отстраняюсь. Он смеется. На нетвердых ногах выхожу в коридор, все еще сльипа за спиной его смех. В коридоре гости прощаются с матерью. Та оглядывается, видит мой развязанный галстук и расстегнутую рубашку, и с лица ее вмиг исчезает всякое выражение. Точно так же она смотрит на отца, когда тот выходит из комнаты служанки. Мать продолжает расшаркиваться с гостями — гомонящей сверкающей толпой в цилиндрах и мехах. Из столовой доносятся волны смеха; они то стихают, то нарастают. Я подхожу к лестнице и поднимаюсь наверх, с трудом переставляя ноги.
Закрыв за собой дверь спальни, сажусь на кровать. Мир распадается на вертикальные полосы. Кружится голова, и не только от выпитого шампанского.
Прошлой ночью мне на миг показалось, что я не такой уж плохой человек. Но сейчас я ненавижу себя. Есть много слов, характеризующих таких, как я: порочный, презренный. Я не понимаю. Откуда лорд Лэтворти узнал обо мне правду? Но как-то ему это удалось. Вероятно, запах порока въелся в меня, как запах пота. Или крови. И то, о чем я забыл, — оно еще хуже. Что бы я ни натворил, мой проступок так ужасен, что даже родной отец теперь меня презирает.
Но что бы я ни натворил, оно стерто. Забыто. И пока память о случившемся хранится за семью замками, я могу жить дальше.
Завтра в то же время все будет уже позади.
— Мне дурно. Правда. Как ты можешь быть таким спокойным? Я места себе не нахожу, а ведь от меня требуется лишь одно — не уронить кольца.
Я поворачиваюсь и бросаю взгляд на Генри Ормонда, чье лицо позеленело, за исключением веснушек. Напомаженные волосы торчат, как пакля.
Он наклоняет трясущуюся голову.
— Прости, это у нас семейное. Онорину вчера целый вечер от волнения мутило.
Я не отвечаю.
— А сколько человек собралось? Небось несколько сотен. Бедная Онорина, она терпеть не может быть на виду. — Двести.
— Батюшьси святы. У меня столько знакомых-то не наберется.
— У меня тоже.
Я поворачиваюсь и, прищурившись, смотрю на солнце, струящееся в высокие окна. Ратуша напоминает остов корабля; раньше я никогда не замечал, какой тут высокий потолок. Балки увешаны белыми лентами и флердоранжем — и как только слуги умудрились подняться под самый потолок? Стены тоже украсили гирляндами. Деревянные панели на стенах отчищены до серебристого блеска, и окна кажутся больше, чем на самом деле. Но стоит гостям начать рассаживаться, и стены будто сдвигаются. Словно поднимающийся уровень воды в реке, неумолимо усиливается шум. Голоса, смех, извинения мужчин, наступивших на подолы роскошных платьев. Скрип отодвигаемых стульев и шарканье подошв гостей, наконец отыскавших свое место. Любой звук отзьшается эхом. — Сколько времени?