Переплёт

Я по-прежнему держусь в тени, вцепившись в стену, которая крошится и осыпается под моими пальцами. Почему я не окликнул де Хэвиленда?
Райт кладет дубинку за пазуху и оттаскивает обмякшее тело де Хэвиленда в узкий переулок. Эйкр наклоняется, поднимает шляпу переплетчика и скрьшается в тени вслед за Райтом. Они продельшают все так быстро и слаженно, будто репетировали этот номер. Но их не приветствуют ни аплодисментами, ни смехом. Ветер стих, и я слышу лишь стук своего сердца.
Эйкр и Райт садятся на корточки рядом с лежащим ничком де Хэвилендом. Райт подносит что-то к его лицу. Ноги де Хэвиленда дергаются; его тело сотрясает судорога. Дрожь замедляется и утихает. Стопы переплетчика разваливаются в стороны. Он лежит неподвижно. Эйкр кладет в карман платок и бутыль с эфиром. Райт отпускает де Хэвиленда и разминает шею, довольно покряхтывая.
Я кашляю.
Эйкр оглядывается. В его взгляде сквозит усталость: какой-то дурак дал себя заметить; теперь придется разобраться и с ним, думает он. Но потом он узнает меня.
Если он и удивлен, то не показывает этого. yiU)i6Ka пробегает по его губам.
— Мистер Люциан, — здоровается он, — добрый вечер. — Добрый вечер, Эйкр. — Мой голос звучит спокойно и уверенно. Я наклоняю голову, чтобы получше разглядеть лицо де Хэвиленда. Тот дышит. Если у него и остался синяк от удара, то на затылке. Переплетчик выглядит безмятежно спящим. Я смотрю на него и слышу голос отца: « Я давно по-
дозревал, что де Хэвиленд нечист на руку»... — Мой отец ве-
лел вам... сделать это?
Эйкр улыбается.
— Шли бы вы домой, сэр. Опасно гулять по темным подворотням с приходом ночи.
Мне хочется задать еще вопрос, но я решаю молчать. Боюсь услышать ответ. Смахнув сажу с рукава, медлю, подбирая нужные слова.
— А... остальное?
— Пожар в мастерской, — отвечает Райт. — Что может быть хуже — пожар там, где полно бумаги? Переплетчик оказывается в ловушке, никто не слышит, как он зовет на помощь. К счастью, другие рабочие в тот день решают пораньше разойтись по домам.
— Замолкни, — приказывает Эйкр так коротко и тихо, что я чудом слышу его голос. Затем он поворачивается ко мне. Выражение его глаз изменилось. Реши мой отец, что ему не нужен наследник... — Сэр, к вам это не имеет отношения. При всем моем почтении.
— Разумеется, — с улыбкой отвечаю я. — Простите, что помешал. Но раз уж я здесь... — Я присаживаюсь рядом с де Хэвилендом и выворачиваю его карманы прежде, чем Эйкр успевает понять, в чем дело. На мостовую со звоном высьшаются монеты, часы, таблетница. Носовой платок. Портсигар. Связка ключей. Я хватаю ее; ключи позвякивают на кольце. Дверные; ключ от шкафа и подставки для графинов; маленький блестящий ключ с гравировкой «Лайон и сьшовья» и большой, бронзовый, старинный, грубее остальных. Эйкр протягивает руку.
— Они нам понадобятся.
Я смотрю ему в глаза.
— Да. Разумеется. — Раз они решили инсценировать пожар в мастерской де Хэвиленда, им надо проникнуть внутрь без взлома. Принимаюсь возиться с ключами. Медлить нельзя, не то Эйкр вырвет связку у меня из рук. Его рука уже подрагивает от нетерпения, но я успеваю снять большой ключ с кольца и сунуть его в карман.
Смотрю на Эйкра и улыбаюсь.
— Больше мне ничего не нужно. Благодарю. — Ваш отец знает об этом?
— Естественно.
Эйкр выжидает секунду, затем пожимает плечами и принимается ковырять в зубах ногтем. Он губастый, как рыба; десны у него розовые.
Я встаю.
— ^ ач и вам со... всем остальным.
— Спасибо, сэр. — По голосу и не скажешь, как пристально он смотрит на меня, оценивая, чего от меня ждать.
Киваю и ухожу. Первые десять ярдов меж лопаток покалывает: жду, что вот-вот меня ударят под колени или череп пронзит ослепительная боль. Но ничего не происходит. Наконец я останавливаюсь у окна книжной лавки и бросаю взгляд назад. Эйкр и Райт выходят из переулка. Райт несет на плече де Хэвиленда. Они переходят через улицу и скрьшаются в узком проходе, который даже переулком назвать нельзя. На углу стоит какой-то оборванец и пытается прикурить размокший окурок. Подняв голову, он быстро отворачивается. Должно быть, таким зрелищем здесь никого не удивишь.
 
Снова начинается снегопад. Пушистые снежинки слипаются по нескольку и, как перышки, проплывают мимо.
Я спешу к перекрестку с Элдерни-стрит, поскальзьшаясь на заледеневших лужах, спрятавшихся под свежим слоем снега. Кости от холода налились свинцом; идти тяжело, но я не замедляю шаг, пока не оказьшаюсь посреди Элдерни-стрит, в шаге от того места, где пересекаются Вокзальная улица и Рьшочная площадь. Горят фонари. В центре улицы пробка из экипажей. Под портиком Королевского театра кучкуются проститутки, укутанные в плащи с оторочкой из крашеного кроличьего меха и линялых страусиных перьев. Одна из них машет мне рукой, но ее пробирает дрожь, и улыбка превращается в гримасу.
Я должен отправить записку Фармеру с указанием места и времени встречи. Лучше всего в полночь, в тихом безлюдном месте. Он не говорил, куда нам предстоит отправиться. Я планировал взять лошадей из наших конюшен, но сейчас
возвращаться домой нельзя. Отец не должен меня увидеть — Эйкр наверняка расскажет ему про ключ. Мне нужно найти постоялый двор; там я смогу написать записку и отогреться, пока не настанет время уезжать. А лошадей можно взять напрокат в городской конюшне. Нащупываю ключ в кармане: он никуда не делся. Оглядываюсь и думаю, куда лучше пойти: в «Фезерс» или «Гросвенор». Но стоит чуть шевельнуться, и у меня кружится голова. Неожиданно накатывает волна тошноты. В желудке булькает кислота, поднимаясь к горлу. Я прислоняюсь к витрине ближайшей лавки и дрожу так сильно, что лоб бьется о заледеневшее стекло.
Даже если де Хэвиленд еще жив, ему осталось недолго. А все из-за того, что я рассказал отцу. Я мог бы предупредить де Хэвиленда, окликнуть его, но не сделал этого. Я беспомощно переминаюсь с ноги на ногу. Презрение к себе переполняет меня. Если я вернусь домой сейчас... Но мне страшно. Если отец узнает, что я солгал, и решит наказать меня... Однажды он уже грозился упечь меня в приют для умалишенных. И он не блефовал. При мысли об этом по спине бежит холодок. Почему я не герой? Почему я не из тех, кто готов был бы рискнуть собой, чтобы спасти де Хэвиленда? Но я не такой.
Дрожа, укутываюсь в пальто. Я должен был предвидеть последствия своих поступков. Но уже ничего не изменить. Я убил человека. Этот звук, когда Райт ударил его... и сдавленное бульканье, вырвавшееся из горла, когда де Хэвиленд вдохнул эфир... судороги, ужасное подергивание напряженных конечностей... Все это моя вина. Только моя.
Жду, пока пройдет дурнота. Взгляд проясняется. В витрине лавки разложены веером разноцветные перчатки. Они тянутся ко мне пустыми пальцами. Ужас стихает, сменившись притупленным чувством стыда. Так вот что чувствуют убийцы и трусы. Неудивительно, что я отправился к переплетчику. Если в моей книге есть нечто подобное, я обязан ее найти.
Теперь у меня есть ключ. Ключ, купленный ценой жизни де Хэвиленда.
Я вытираю рукавом лицо. Как бы страшно мне ни было, пути назад нет. Делаю глубокий вдох, поворачиваюсь и останавливаю экипаж.
XXV
Тем же вечером снег прекращается. Но ветер не утихает. Он разгоняет тучи, обламывает ветки деревьев и сдувает пыль с каменных плит, скрепленных известковым раствором. Когда я добираюсь до Рыбного рынка, на небе, залитом молочнобелым светом полной луны, не остается ни облачка. Рьшочная площадь искрится подлупой, будто пустая сцена, залитая светом прожектора. Сюда не доносится шум экипажей с главной улицы; его приглушают ряды домов. Тишину нарушает лишь отрьшистый стук копыт. Мне не нравится ехать в связке со второй лошадью. Боюсь привлечь внимание; боюсь, что ктото узнает меня и сообщит отцу. Но никто даже не смотрит на меня, кроме нескольких проституток у Королевского театра, оставшихся здесь в столь поздний час.