Переплёт
Прислоняюсь к стене и стараюсь не подслушивать. Над камином висит картина с изображением речных нимф, увитых гирляндами из лотосов и лилий. Светлокожие, зеленоглазые, они манят меня. Эта картина завораживала меня, пока я не обнаружил, что не бывает людей с такой совершенной белой кожей, как не бывает таких красивых юношей, как Бахус с картины на лестнице, которого живописец изобразил, искусно передав игру света и тени. Бывало, я закрывал глаза по ночам и представлял его губы, торс, изображенный в тени, влажно поблескивающие гроздья винограда. Теперь я понимаю, что обманывался, и мне ненавистно об этом думать. После того как решилось дело о моей помолвке, отец предложил перевесить картину в мою спальню в качестве свадебного подарка. Его глаза при этом недобро блеснули. Он знал — конечно же знал, от моего отца ничего не укроется; знал и о мальчиках из школы, и о городских проститутках. От подарка я отказался. Моя брачная ночь не станет для меня сюрпризом, не будет окутана тайной: жаркое, торопливое желание, пара минут учащенного дыхания и фрикций. Мне под силу изобразить такое даже ради Онорины Ормонд. Чего мне совсем не хочется, так это чтобы со стены на меня взирали нарисованные глаза Бахуса, его прекрасная гладкая грудь, плечи и живот, обманчиво сулящие нечто большее, чем похоть. Нимфы с гладкой младенческой кожей безмятежно смотрят на меня со стены. Я отворачиваюсь от них и возвращаюсь к столу.
Сажусь и заставляю себя прочесть хотя бы одно предложение из письма клерка. Кучер де Хэвиленда слезает с козел и закуривает сигарету. Дым струится меж ветвей, разматываясь, как бинт. Встаю, выхожу в коридор и направляюсь к отцовскому кабинету. Нелл домывает пол и сидит на корточках у самой дальней двери; влажная черно-белая плитка сверкает чистотой. Увидев меня, она колеблется: наверное, раздумывает, стоит ли ей подняться и сделать книксен. Я киваю в знак приветствия. Она склоняет голову и продолжает уборку.
Год назад я бы с презрением отнесся к любому, кто подслушивает под дверью; сейчас же сам стою у двери и стараюсь дышать как можно тише. Сердце колотится, как набат. Но дверь слишком толстая; голоса, раздающиеся по другую сторону, звучат приглушенно. Я отчетливо слышу лишь плеск швабры Нелл, окунаемой в ведро.
— Простите, сэр. — Я оборачиваюсь. Бетти несет на подносе чайный сервиз из розовой майолики. Она обходит меня стороной и открывает дверь. Пытаюсь спрятаться, но не успеваю. Отец стоит за столом и что-то разглядывает. Заходит Бетти; он поднимает голову и видит меня.
— А, Люциан. — Он словно ждал меня. — Заходи. Де Хэвиленд, полагаю, вы знакомы с моим сьшом?
— Да, безусловно. — Де Хэвиленд вскакивает и пожимает мне руку. Ладонь у него гладкая, как мыло. — Юный господин Дарне.
Отец показывает на стул, и я сажусь. Кровь приливает к щекам, и полузаживший синяк под глазом болезненно пульсирует. Бетти расставляет чашки и блюдца на маленьком столике у камина. Она принесла только две чашки, но никто не просит ее сходить за третьей. Мы молча ждем, когда она закончит. Среди фарфоровых спаниелей на каминной полке стоит серебряная ваза с тепличными розами. Крупные, пышные темно-красные бутоны отливают пурпуром.
Бетти удаляется. Отец подходит к столику, наливает себе чай, а вторую чашку не трогает. Он возвращается на прежнее место и продолжает изучать книгу — небольшой томик в простом полотняном переплете голубого цвета.
— Хелен, — читает он надпись на корешке, — надо же, никогда бы не подумал... Мисс Хелен. Как благородно звучит.
— Прошу прощения, мистер Дарне. Мой подмастерье отдал распоряжения без моего ведома. Но если пожелаете, я попрошу рабочих переделать надпись...
— Нет, нет. Мне даже нравится. Взгляни-ка, Люциан. — Он показывает мне книгу с переливающейся серебром надписью на корешке. — Мисс Хелен Тейлор. Можно подумать, наша Нелл — важная персона, хотя такой совсем не является.
Я наклоняюсь и наливаю чай во вторую чашку. Де Хэвиленд шевелится в кресле, будто ждет, что я предложу чай ему. Я ловлю его взгляд и делаю глоток. Чай черный и горький.
— Должен похвалить вас, де Хэвиленд, — продолжает отец. — Текст весьма... изящен. Совсем не похож на ваши обычные поделки. Язык куда менее тяжеловесный. Однажды я попрошу вас посвятить ме11я в тайны переплетного дела и объяснить, почему работы разных переплетчиков так отличаются друг от друга.
Де Хэвиленд бескровно улыбается, но ничего не отвечает. — Кажется, ваш подмастерье весьма талантлив. Жаль, что он слег.
— Еще раз приношу извинения, мистер Дарне. Он поступил в мою мастерскую после смерти своего первого учителя. С тех пор не прошло и двух недель. Если бы я догадывался о том, как он слаб...
— Нет, нет. — Отец отмахивается от его извинений, как от мухи. Потом подходит ко мне и протягивает книгу. — Что скажешь. Люциан? Люциан тоже ценитель книг, в некотором роде, — добавляет он, обращаясь к де Хэвиленду. — Или станет им, как только наберется опыта.
Я сглатываю слюну и беру книгу у него из рук. Она оказывается очень легкой, и я чуть не роняю ее. Открыв на случайной странице, потираю бумагу между большим и указательным пальцем. Мой взгляд падает на бутоны цвета свернувшейся крови в серебряной вазе.
— Очень мило, — говорю я.
— Двадцать гиней, верно? — Отец выписывает чек и вручает его де Хэвиленду; тот опускает чек в карман тонкими женственными пальцами.
— Благодарю вас, мистер Дарне. И снова позвольте принести искренние извинения; мой подмастерье больше никогда... — Как он себя чувствует? — спрашиваю я.
Они оба поворачиваются ко мне. Отец поднимает бровь. Я осторожно ставлю чашку на кофейный столик. Звякает блюдце. Мне хочется встать, но вместо этого я кладу ногу на ногу и откидываюсь в кресле. Склонив голову набок, я спрашиваю де Хэвиленда:
— Ваш подмастерье. Он поправился?
— Прошу, поверьте, я места себе не нахожу, — он выхватывает чековую книжку. — Если вывести пятна с ковра окажется невозможно...
— Забудьте о пятнах, — прерываю я. — Как ваш подмастерье?
— По правде говоря, знай я о нем чуть больше... — Меня тревожит состояние его здоровья, де Хэвиленд, а не степень вашего знакомства с ним.
Воцаряется недолгое молчание. Отец потягивает чай. Он опускает чашку, и я замечаю смутную улыбку на его губах.
— О. Само собой, — отвечает де Хэвиленд. — По всей видимости, то был приступ лихорадки. Болезнь не заразная, клянусь, но несколько дней юноша пролежал в бреду. Врач выписал мне счет на шесть шиллингов, два пенса и полпенни, можете себе представить? Надо сказать, теперь я не знаю, как с ним быть. Скорее всего, найду ему применение в мастерской. Но вы так добры, что справились о нем, юный господин Дарне.
— Еще как добр, — произносит отец. — Люциан находился рядом, когда у вашего помощника случился приступ. Он был очень расстроен.
— Представляю.
Де Хэвиленд помнит точную сумму счета, выставленного врачом, но ни разу не назвал Эмметта Фармера по имени. Я откладываю в сторону книгу Нелл, подхожу к камину и поглаживаю розовый бутон. Лепестки мягкие, как шелк; я даже не чувствую, где кончается воздух и начинается цветок.
— Надеюсь, эээ... ваше лицо... — де Хэвиленд косится на отца и внезапно замолкает. Нащупав в кармане носовой платок, он достает его и вежливо откашливается.
— Нет, — отвечаю я, — это несчастный случай. >5\арился пару дней назад.
— Слава богу. Представьте мой ужас, если бы... Простите, юный господин, надеюсь, я не перешел черту, упомянув о случившемся.
— Вовсе нет, — подхватывает отец. Он подходит к камину, наклоняется и нюхает розы. — Люциан и впрямь выглядит так, будто подрался в кабаке. Но он сам виноват. — Он потирает мой висок большим пальцем, словно синяк — чернильное пятно. — Не берите в голову, де Хэвиленд. В молодости все слишком много пьют. Это жизненный факт. Согласны? Особенно накануне свадьбы, до которой Люциану осталось всего дней десять.
— Безусловно, безусловно. Позвольте вас поздравить, — де Хэвиленд учтиво кивает вместо поклона. — И раз уж зашла речь о свадьбе... — Порывшись в кармане, он протягивает мне свою визитную карточку. На плотной кремовой бумаге вытиснены венок и монограмма: прописная «д» и строчная «X». На обороте значится: Де Хэвиленд, Ч.П.П.,