Переплёт

Домик сторожа стоял в руинах: крыша прохудилась, в половине окон отсутствовали стекла. Проезжая мимо, я слышал, как по каменному полу засеменили чьи-то лапки. Стиснув зубы, я повернулся и приготовился идти.
— А это что?
Оглянувшись через плечо, я увидел, как он достал из-под веревочки мое письмо.
— Письмо с извинениями. Альта велела... — Я замолчал и, сделав над собой усилие, продолжил: — Зря я тогда наговорил тебе всякого.
— Наговорил? Ты имеешь в виду, зря кинулся на меня с кулаками?
Я развернулся и взглянул ему прямо в глаза. — Просто прими извинения, и разойдемся.
Последовало молчание. Мы сверлили друг друга взглядами. Казалось, будто мы стоим на тонком мосту над пропастью: стоит одному чуть толкнуть другого, и упадем оба.
Наконец он поднял одно плечо и улыбнулся кривой полуулыбкой.
— И что мне теперь делать? Дать тебе на чай и отпустить восвояси?
Я даже не моргнул. Он же хохотнул и отвел взгляд; ладно, хоть одну маленькую победу я одержал в этой схватке. — Моя сестра будет рада, если ты проведаешь ее. — Проведаю? Правда? — Он прищурился. — А что случилось? Кто-то шепнул вам на ушко, что я — сын и наследник Пьера Дарне?
Я сделал глубокий вдох.
— Она просто хочет поблагодарить тебя, как полагается.
— Но у меня возникло впечатление, что ты не хочешь, чтобы я виделся с твоей семьей.
— Слушай, то, что я сказал тогда... извини. — Я чуть не подавился, произнося это. — Альта очень хочет тебя видеть. В нашем доме тебе будут рады. Вот и все.
Он медленно кивнул, крутя в пальцах конверт. — Теперь можно не читать, я все сказал. — Я потянулся, чтобы отнять у него письмо. Но он отдернул руку быстрее мысли.
— Это уже мне решать.
я поборол желание силой отнять у него письмо. Лучше остановиться^ решил я и зашагал по снегу к своей лошади^ чувствуя на спине его взгляд. На лошадь вскочил одним быстрым движением: еще одна моя маленькая победа.
Мне хотелось уехать^ не оглядываясь^ но вопреки себе у съезда на дорогу я бросил взгляд через плечо. Люциан Дарне по-прежнему стоял на пороге^ хотя черепица на крыше дребезжала под порывами ледяного ветра. Он поднял руку, в которой держал мое письмо.
— Передай мое почтение родителям, — голос его в заснеженной тишине звучал ясно и четко. — И скажи сестре, что скоро я ее проведаю.
Два дня спустя я вьппел во двор и увидел его лошадь, привязанную к воротному столбу. Раньше у меня не было возможности толком ее разглядеть. Кобыла бурой масти, грузная и спокойная. Таких выбирают те, кто боится упасть. Я сразу понял, что лошадь принадлежит ему: в нашей деревне никто не ездил в дорогом седле, а если у кого и имелось подобное, каждый день его не использовали, держали для особых случаев.
Я поставил корзинку с лучиной у поленницы. Смеркалось, и я чуть не споткнулся о полено, откатившееся к ногам. Выругался и ухватился за один из новых столбиков, которыми мы подперли крышу в рухнувшем углу сарая. — Эмметт?
Альта звала меня. Дверь конюшни открылась, и свет от лампы пролился на мощеный камнями двор. Я прикрыл глаза от резкого света и заморгал.
— Ты почему не в постели? — спросил я. — Холодно же. — Пружинка ощенилась. Зайди, посмотри.
Я перепрыгнул через корзину и поспешил вслед за ней в конюшню. Там было тепло и душно, пахло сеном и лошадями. Крепыш, увидев меня, заржал, но я прошел мимо, лишь мимоходом похлопав его по носу.
— И сколько их?
— Всего двое. Но оба живы.
Я подошел к самому дальнему стойлу, которое всегда пустовало, и перегнулся через загородку, выглядьшая в соломе щенков. Пружинка суетилась, закрьшала мальшхей своим телом, но спустя некоторое время беспокойно отошла в угол, и я успел увидеть два крошечных тельца с куцыми хвостами. Один щенок был темным, а другой — белым с пятньшисами. Я улыбнулся.
— Аппетит у них хороший, папа их осмотрел — вроде здоровые. И какие миленькие!
И верно. Я потянулся чуть дальше через загородку. Пружинка завиляла хвостом, но когда я протянул руку, чтобы погладить ее, проигнорировала меня и вернулась к щенкам. Те начали сосать молоко, уткнувшись слепыми мордочками ей в живот, и я, кажется, даже слышал, как громко они проглатывают его.
 
— Совсем маленькие, — холодный голос Дарне разрушил идиллию, и я чуть не потерял равновесие. Он стоял прямо за моей спиной.
— Да, — ответил я, схватившись за деревянную загородку. — Совсем.
Он вышел из тени и заглянул в стойло. На нем была та же темная дорогая одежда, что и вчера; прилипшая к лацкану соломинка переливалась на свету, как тонкая золотая цепочка. На щенков он смотрел, будто прикидывая, можно ли сшить из них пару перчаток.
— Похожи на маленьких пушистых червячков, — заметил он, — только с хвостами.
— Точно, — отвечала Альта, — но такие миленькие, правда? Эмметт, подвинься. — Зацепившись ногами за трещину между двумя досками, она приподнялась, повисла на загородке и потеснила меня в сторону, чтобы Дарне тоже мог посмотреть. — Смотрите...
— Черненький станет отличным крысоловом, — сказал я. — Спорим?
— Папа сказал то же самое! — Альта сморщила нос. Черный щенок зевнул, зажмурив слепые глазки, и устроился спать на соломе. — Но откуда вы знаете? Я вот думаю, вы просто гадаете.
— Вид у него такой, решительный. — Поймав ее взгляд, я рассмеялся. — Правда! Я не придумываю.
— Его-то папа и решил оставить. Сказал, что ухаживать за двумя нам не по силам.
— А беленькую, значит, отдаст Альфреду Картеру? — Нет. Миссис Картер сказала, что у них своих собак хватает. Придется поискать малышке других хозяев. — Альта погрустнела. Ледяной ветер дул мне за шиворот. — Вы собираетесь ее продать? — спросил Дарне. Я глянул на него поверх головы сестры, потом отвернулся. — Это же терьер, — ответил я. — Не каретная собака^ и не охотничья.
— И что?
^ Каретная собака (carnage dog, англ.) — группа пород, которые выводили специально, чтобы собаки бежали рядом с каретой и охраняли путешествующих от разбойников; таких собак обычно заводили купцы и знать. Например, далматины изначально были каретными собаками.
— Если она никому не нужна, значит, ничего не поделаешь, придется...
— Брось, Эм, — вмешалась Альта. — Кто-то из Миллеров наверняка ее возьмет. Или цыгане, если вернутся в этом году... Им же всегда собаки нужны, верно? — Веселость в ее голосе была напускной.
Малыши перебирали лапками, забывшись доверчивым щенячьим сном.
— Да, — ответил я, — мы обязательно ее пристроим. Дарне нахмурился.
— А если не пристроите?
Я бросил быстрый взгляд на Альту. Та смотрела на щенков и притворялась, что не слышала, но глаза ее были безрадостными.
— Не волнуйся об этом, — ответил я. — Но что с ней будет?
Я заколебался. Альта подняла взгляд и опустила. Взяв соломинку, стала теребить ее и оплетать пальцы. Дарне не отрывал от нее взгляд.
— Тогда отец ее утопит, — сказал я. Последовала тишина, в которой слышался лишь шорох соломы и плеск струи помочившейся лошади. Альта бросила соломинку в стойло, сжав губы.
— Но ведь не может...
— Ты спросил, Дарне. А я ответил.
— Ясно.
— Неужели? Здесь, на ферме, мы не можем позволить себе привязываться к животным.
Вмешалась Альта:
— Эм, прекрати, прошу. Не надо...
и в ту же секунду Дарне спросил:
— А можете отдать ее мне?
Альта резко развернулась, уцепившись рукой за стенку стойла. Мы оба уставились на Дарне. Наконец я произнес:
— Что?
— Можно я... возьму ее себе? Я вам заплачу. И буду о ней заботиться. Я никогда... я хоть и не фермер, но постараюсь хорошо за ней ухаживать.
— За беленькой?
 
— Что? Да. А ты думал, я о ком?
— Но зачем тебе терьер?
— Я просто... — Он сделал глубокий вдох. Что-то мелькнуло в его глазах. — А какое это имеет значение? Обещаю, я позабочусь о ней.
— Ну конечно, идеально, большое спасибо! И у щенка будет хороший дом, правда. Эм? Папа так обрадуется! Спасибо, Люциан!