Портрет предателя (СИ)

Газеты и книги в Дюбоне издавала королевская типография, но ее услуги были хозяевам борделя недоступны по причине дороговизны и строгой цензуры. Да и сама Доминика не хотела упускать заказ. Она твердо решила вырваться из нищеты и ко времени появления ребенка на свет съехать из трактира Мамаши Лукреции в более приличное жилье.
На улице стоял пронизывающий холод. Доминика поплотнее запахнула пальто, купленное на первый же гонорар, и окинула взглядом двор, посреди которого торчало унылое дерево с кривыми узловатыми ветками. Недавно прошел дождь, с мокрых сучьев капала вода, а по раскисшей земле расхаживали два голубя, выискивая пропитание в пожухлых листьях. В густых зарослях терновника Доминика заметила ярко-рыжее пятно. Это был огромный крадущийся кот. Он неподвижно припал к земле, и лишь подрагивающий кончик хвоста выдавал его жгучее нетерпение.
У забора среди поломанных ящиков и дырявых бочек стояла кривоногая скамейка, на которой восседал племянник Мамаши Лукреции. Доминика решила немного поболтать с ним. Для своих лет мальчишка был весьма смышленым, и разговоры с ним в какой-то мере скрашивали ее одинокие будни. Она подошла поближе. Голуби резко вспорхнули, громко хлопая крыльями, а кот раздосадовано отвернулся и принялся с крайне возмущенным видом вылизывать свои причиндалы.
Лукас что-то вырезал перочинным ножичком на небольшой деревянной пластинке.
— Что ты делаешь? — поинтересовалась Доминика.
От неожиданности мальчишка выронил дощечку, и та упала прямиком в грязь.
— Ой, прости.
Доминика хотела поднять пластинку, но тут внутри шевельнулся ребенок. Она охнула и схватилась за живот.
— Не беспокойтесь, я сам! — торопливо произнес Лукас, поднял деревяшку с земли и положил ее на сиденье.
Доминика присела на скамью и с любопытством взяла дощечку в руки. На ней была аккуратно вырезана конская голова.
— Красиво. Ты сам это сделал?
— Спасибо, — смутился подросток. — Да, сам.
— Здорово! Где ты этому научился?
— Батя покойный научил. Он такими поделками на жизнь зарабатывал. У нас вся хата была ими завешана. Вам правда нравится?
— Очень.
Мальчишка покраснел, довольный ее похвалой
— А тетка все ругается, — махнул он рукой, — говорит, что это бесполезная ерунда, а надо делом заниматься!
— А ты ее не слушай. Нужно поступать так, как подсказывает сердце, а не пытаться оправдывать чьи-то ожидания.
Ах, если бы я сама последовала этому совету…
— Ну да, — протянул подросток, — наверное, вы правы.
Доминика вернула Лукасу картинку, и он снова принялся за дело. Она еще немного понаблюдала за тем, как из-под острия ножа появляются завитки лошадиной гривы, и собралась уходить, ведь сегодня еще нужно было нарисовать целую кучу листовок. Доминика хотела было подняться со скамьи, как вдруг ее взгляд привлекло грязное пятно в виде конской головы, отпечатавшееся там, где на сиденье лежала дощечка.
Внезапно ей в голову пришла одна идея.
— Лукас! — позвала она.
— Да?
Доминика вынула из кармана листовку с изображением девушки в пикантной позе.
— А сможешь вырезать вот такой рисунок?
Паренек взъерошил светло-русые вихры и внимательно посмотрел на картинку.
— Конечно. Проще простого, — ответил он.
***
Они поднялись на второй этаж. Лукас протянул Доминике гладко оструганную дощечку, а она для начала выбрала из вороха листовок картинку попроще — женскую туфельку с рекламой борделя. Окунув перо в чернильницу, она быстро и ловко обвела тушью рисунок и текст, а затем, пока краска еще не высохла, наложила листовку на деревяшку, и осторожно пригладила рукой. Когда Доминика убрала бумагу, то на доске остался четкий зеркальный отпечаток.
— Отлично получилось! — одобрил паренек. — Дайте мне два часа!
Лукас принялся за работу. Вначале острым ножом он аккуратно обрезал линии рисунка с обеих сторон, оставив сам штрих нетронутым, а затем стамеской выбрал фон на небольшую глубину так, что на дощечке остались только рельефы.
Через пару часов пластинка с выпуклой картинкой и буквами была готова. Доминика смазала ее тушью, прокатив по ней малярный валик, а затем приложила дощечку к чистому листу. На бумаге осталось четкое изображение туфельки и рекламного слогана. Доминика радостно захлопала в ладоши: теперь она могла напечатать целую кучу листовок!
 
***
Доминика наняла мальчишку в качестве помощника. Мамаша Лукреция была только рада, что Лукас наконец-то при деле, и гордо хвасталась посетителям таверны, что ее племянник не какой-то там лоботряс, а самый что ни на есть настоящий художник.
Для каждой листовки, плаката и портрета Лукас и Доминика подготовили по деревянной табличке с соответствующим изображением. После этого дело пошло на лад. Достаточно было намазать рельеф тушью, прижать его к бумаге — и оттиск был готов. Лукас штамповал листовки сотнями в день. Даже портреты девиц, напечатанные таким способом, получались четкими и красивыми. Доминика раскрашивала черно-белые картинки быстрыми мазками — красные губы, розовые щеки, разноцветные волосы и глаза — и сшивала в альбомы, которые затем рассылались богатым клиентам. Со временем она научила Лукаса смешивать краски, и тот с радостью принялся ей помогать. Ему это нравилось гораздо больше, чем колоть дрова и таскать воду, а кроме того, Доминика отдавала ему часть своей выручки.
Нельзя сказать, что Дюбон страдал от нехватки художников, но большинство из них были самоучками с довольно примитивной техникой рисования. А маститые живописцы считали рекламу борделя ниже своего достоинства, либо требовали баснословные гонорары. А Доминика денег просила немного, рисовала быстро, а самое главное — передавала черты лица с поразительным сходством, не забывая при этом подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки. Красивые картинки заинтересовали некоторых посетителей борделя, и они даже заказали Доминике свои портреты.
Дела в «Красной туфельке» значительно оживились. Клиенты, привлеченные листовками, приходили посмотреть на заведение и оставались довольны его услугами, а совершенно новая опция «куртизанка по вызову» стала пользоваться в Дюбоне бешеной популярностью. Юбер и Моран буквально купались в золоте и уже начинали подумывать о расширении предприятия. Доминике тоже кое-что перепало, и вскоре она съехала от Мамаши Лукреции, арендовала небольшую квартирку в более приличном районе и наняла прислугу.
  
46. Тюрьма
 
Маленькие ножки легко сбегают по ступеням внутреннего двора. Воздушное платье невесомо развевается вокруг стройной фигурки. Зеленые глаза дерзко сверкают на прелестном личике.
Он смотрит в них и понимает, что пропал…
Обжигающий холод пронзил его тело, безжалостно вырывая из небытия. Зигурд резко открыл глаза, жадно хватая воздух ртом. Руки были прикованы к свисающей с потолка перекладине, по голове и плечам ледяными потоками струилась вода.
Перед ним стоял тюремщик с пустым ведром.
— Очнись, мразь, мы с тобой еще не закончили! — гнусно осклабился он и размахнулся.
Резкий удар под дых выбил воздух из легких. Зигурд судорожно вдохнул, грудь пронзила слепящая боль.
— Получи, хейдеронский выродок!
Кулаки с глухим стуком врезались в голову, в ребра, в живот, кандалы яростно впивались в запястья, вывернутые руки нестерпимо болели. Удар сыпался за ударом, выбивая искры из глаз, отдаваясь гулом в ушах, наполняя рот едким привкусом крови.
— Хватит, а то прикончишь его раньше времени! — наконец лениво бросил второй тюремщик своему приятелю.
— Будь моя воля, живым бы он отсюда не вышел, — процедил тот.
 
— А он и не выйдет.
Охранник еще пару раз врезал Зигурду по ребрам, затем сплюнул сквозь зубы и отошел. Тело безвольно повисло на цепях.
В коридоре послышались шаги, лязгнула дверь. Зигурд с трудом поднял голову. В камеру вошел дознаватель Синестро и двое стражников, а с ними был узник. Худой, осунувшийся, лысый обтянутый кожей череп.