Пленница бандита (СИ)
Глава 16
ЛЕША
— Держи себя в руках, — предупредил Борзый, когда мы подъехали к дому, в котором проживала моя дорогая бывшая жена.
Я несколько дней бегал, как угорелый, несмотря на все наши связи и деньги, заявление этой суки подпортило мне репутацию. А потому я, сцепив зубы, молчал, пока адвокат, найденный для меня другом, разрешал нарисовавшуюся проблему. По крайней мере Артем был со мной, уж не знаю, как Тиме это удалось, и кому он продал душу или пообещал мою, но сын был не с этой сукой, не на попечении органов опеки, а со мной, с родным отцом.
Его неуверенное, и теперь уже привычное «папа» теплом отдавалось в груди каждый раз, когда он обращался ко мне, касался меня своими маленькими ручками, весь такой серьезный, но пока еще не совсем уверенный в своем положении. И я был благодарен Богу за то, что у нас есть Мира. Сын тянулся к ней, внимал каждому ее слову и чувствовал себя рядом с ней намного увереннее, чем со мной. О матери он не вспоминал, во всяком случае, не спрашивал вслух.
И это не могло не радовать. Да, быть может, я та еще эгоистичная сволочь и последний мудак, не желающий общения сына с родной матерью, но, если уж быть до конца честным с самим собой, я действительно считал, что лучше вообще без матери, чем с такой. И видно правильно считал и решение правильное принял, когда определил, что не будет Артем видеться с матерью. Может потом, в более осознанном возрасте, когда подрастет и научится принимать взвешенные и относительно взрослые решения, может только тогда, если, конечно, он изъявит желание.
Не переговариваясь больше, мы с Борзым вышли из машины и пошли в сторону подъезда. Необходимости в присутствии Тимы как таковой не было, но друг, видимо, боялся, что я не сдержусь и прибью эту дуру ненароком. А мне нельзя сейчас ее трогать, эта тварь должна подписать документы добровольно, а после забрать заявление, которое все еще хранилось в полиции, но ход дела пока притормозили, что, конечно, опять заслуга Борзого.
— В руках себя держи, — повторил Тима перед тем, как нажать на звонок одной из квартир. Я удивлялся его спокойствию, он эту тварь, наверное, больше, чем я ненавидел. Ведь именно он возился со мной, когда эта гадина свинтила, обчистив меня до нитки и оставив в больнице никому не нужного калеку. Я думал, что сдохну, я хотел сдохнуть, потому что впереди ничего хорошего не маячило, только тьма беспросветная. И, если бы не Борзый, дежуривший возле меня днями и ночами, забивший на сон, еду и собственные нужды, ставший мне практически круглосуточной сиделкой, лишь бы я не натворил глупостей, я не знаю, где бы сейчас был и был ли бы вообще.
— Да нормально все со мной, не трону я ее, — пообещал я прежде, чем нажал на звонок, а потом добавил, — пока.
За дверью послышалось шарканье ног, кто-то суетливо зашевелился, но открывать двери не спешили.
— Что надо, — раздался голос этой стервы и мне тотчас же захотелось размазать дрянь по стенке. Но я дал себе слово сдерживаться, потому что одну хорошую вещь она все-таки сделала — родила Артема.
— Открывай, поговорим.
— Не о чем нам разговаривать, уходите, или полицию вызову, — она нарывалась однозначно, напрашивалась на то, чтобы я вышиб к хренам дверь и разнес ее жилище, ее не трону, так хоть пар спущу. Потому что с каждой секундой кровь в жилах закипала, а отметка неумолимо приближалась к ста градусам.
— Лина, либо ты сейчас открываешь дверь, либо я звоню пацанам, и мы нахрен ее выбиваем, а потом, когда я до тебя доберусь…
Договорить я не успел, щелкнула щеколда и дверь открылась. На пороге стояла Лина, скрестив на груди руки, и смотрела на меня в упор. Я не церемонился, толкнул ее грубо и вошел в квартиру, следом за мной и Борзый.
— Что ты себе позволяешь? — заверещала бывшая.
— Че ты орешь, как потерпевшая? — я схватил ее и потащил в сторону кухни, что просматривалась из прихожей. О том, чтобы разуться даже не помыслил, ничего, не сломается, уберет потом следы нашего присутствия. Пока находился в прихожей, успел осмотреться. На вешалке весела мужская куртка, на подставке для обуви я обнаружил мужские ботинки. Жила эта тварь с мужиком, что ж, сочувствую. Ему.
— Отпусти меня, ты мне больно делаешь, — зашипела кошка дранная, когда я втащил ее в кухню, настолько грубо и бесцеремонно, что не заметил дверной косяк, в который она врезалась плечом. И вот ни хрена мне не жаль было, убил бы суку, да руки об эту шваль марать не хотелось. И Артему она все-таки мать, пусть и непутевая.
— Ты скажи, бля, спасибо, что жива до сих пор, — выплюнул гадине в лицо и толкнул на стул. — Ты, сука такая, на что рассчитывала? Нахрена все это затеяла? Тебе же ребенок нахер не нужен.
— Я люблю своего сына, я пришла попросить помощи, а ты отобрал его и вышвырнул меня.
Ну надо же, эта мразь еще и актрису включила, да выходило из ряда вон плохо. Тоже мне, звезда Голливуда. Овца дранная. И что я только в ней нашел тогда? Голову вскружила стерва, я же к ее ногам мир готов был положить. Нет, я понимаю, что жизнь с калекой — так себе перспектива. Я бы и не настаивал, не подонок ведь. Но можно же было по-человечески объясниться, а не деру давать с моими бабками. Сам, конечно, дурак, предоставил ей доступ ко всему, что у меня было на случай, если со мной что-то случится. Жизнь у нас тогда неспокойная была.
— Ты, тварь, никого и никогда кроме себя не любила. Ты из меня идиота-то не делай, я, по-твоему, слепой? Не видел, в каком состоянии был мой сын?
— Я… у меня не было денег, я делала для него все, что могла.
У нее даже правдоподобно получалось играть отчаявшуюся мать, если бы я не знал, как оно было на самом деле. Если бы не видел затравленного сына, его неуверенного поведения, опаски во взгляде. Если бы он не спрашивал каждый раз, когда хотел есть и не боялся бы притронуться к еде, пока ему не позволят это сделать. Если бы он не сидел на кухне в самую рань, дожидаясь, пока проснуться взрослые, чтобы поесть, потому что сам попросить боялся, опасаясь нарваться на гнев старших. Это все не игра, не способен четырёхлетний пацан на такое, а вот взрослая прошаренная стерва способна на многое.
— Пасть свою заткни, пока я не нарушил свое же обещание и не размазал тебя по стенке, — рявкнул на нее не сдержавшись. Она поутихла, вжала голову в плечи и взглянула на меня затравленным взглядом. Невинная овца, мать ее, ни дать, ни взять.
Тима все это время стоял в стороне у стены и буравил мою бывшую взглядом. И будь его воля, он бы ее придушил прямо здесь, на месте, а потом бы прикопал где-нибудь так, чтобы ни одна собака не нашла. Я молча протянул руку другу, жестом указывая на папку с документами в его руках. Он молча мне ее передал, и я швырнул документы на стол перед носом бывшей. Та, хоть и стерва, но не дура, быстро поняла, что к чему, открыла папку и пробежалась по содержимому взглядом.
— Я не буду…
— Ты подпишешь. Признаешь меня отцом. Меня и без тебя признают, у меня есть тест ДНК и столько бабла, что тебе и не снилось, я ни то, что одного мента, я, сука, целый отдел могу купить, и опеку тоже, и вообще нахрен все, что мне будет надо, ты поняла меня, тварь? — я схватил ее за подбородок, больно его сжимая.
— Ты…
— Подписывай и скажи «спасибо», что я тебя родительских прав не лишил. Но лишу, если хоть на секунду, если хотя бы подумаешь о том, чтобы подойти к сыну. А потом я тебя прикончу, а сыну скажу, что пропала без вести, он поймет, со временем, потому что нахрен ему такая, как ты не сдалась. Подписывай, пока я еще добрый. Я ведь и злым быть могу, отдам тебя пацанам, пустят по кругу, а когда они с тобой закончат, ты все равно подпишешь, если от тебя еще что-то останется. Шустрей давай.
— Ты подонок, понял, ты заплатишь.
Она шипела, просверливала меня взглядом, но все равно поставила размашистую подпись на документах.