Александровскiе кадеты (СИ)

— Энергия?
— Душа, Константин Сергеевич. Душа, которой распоряжением Всевышнего должно было пребывать в ином континууме, в ином временном потоке. Есть теория, что все изменения такого рода должны «сгладиться» и наша версия реальности всё равно сделается такой же, как она и есть… но наши вычисления говорят, что это может быть не так.
— Вы… вы доказали это? — вздрогнула Ирина Ивановна, и Феде тоже сделалось не по себе. — Вы математически доказали существование бытия Божьего?
— Нет, конечно, — Николай Михайлович с силой потёр глаза. — Бытие Божие недоказуемо. Я лишь констатирую, что только «душой» можно назвать то, что позволяло уравновесить наши вычисления. Но речь не об этом! А о том —
— А вы, профессор, уже и не сомневаетесь, что нас можно использовать словно неких кондотьеров, так? — тяжело проговорил Две Мишени, глядя в глаза хозяину. — Вы с удовольствием рассуждаете, как мы изменим вашу историю — отнюдь не о том, сумеете ли вы вернуть нас обратно, как обещали!
Хозяева переглянулись, как показалось Феде — с растерянностью.
— Постойте, погодите —
— Нет, профессор, это вы погодите. Мы оказались здесь случайно; мы не разбираемся в вашем мире и, хотя нам очень интересно, особенно ваши технические новинки, задерживаться здесь мы не можем. Время ведь идет в обоих «потоках», верно?
— Верно. Но здесь, где мы сейчас, оно идёт несколько быстрее. Я уже говорил об этом — со времён спасения Пушкина у вас прошло как раз семьдесят лет, а у нас только двадцать. Вообще соотношение объективного времени потоков — это очень сложная проблема, там, похоже, встречаются периоды взаимного схождения и расхождения…
— То есть там прошло уже дня три, если не четыре, — заволновалась Ирина Ивановна. — И вы не знаете, что там происходит?
— Нет. Машина с нашей стороны не запускалась, в силу экстраординарных обстоятельств…
— Так запустите! — госпожа Шульц грозно сдвинула брови, словно на уроке, когда кто-то из кадет начинал слишком уж баловаться. — У нас там революция!.. Мы должны знать!.. А вы собираетесь загнать нас куда-то еще!..
— Но для вашей же пользы! — заспорил Николай Михайлович. — Дело в том, что, согласно моим расчётам, из нашего прошлого вам будет куда легче оказаться в своём собственном настоящем.
— Но там же нет вашей машины!
— Вам она и не потребуется. Прошлое само отторгнет вас, отправив по принципу соответствия в тот поток, к которому вы принадлежите, в его настоящее.
— Как вы можете знать?! — Ирина Ивановна вскочила, сжав кулачки. — Как вы можете утверждать такое наверняка?! Мы же первые! Первые, кто у вас оказались! А вы, вы готовы нас забросить куда-то… зачем-то… — она кипела от возмущения.
Профессор смущённо забарабанил пальцами по скатерти.
— Ирина Ивановна, дорогая, поверьте, никто не хочет причинить вам никакого вреда, но…
— Но ваши дела — они важнее?!
Наступила тишина, звонкая, режущая. И даже Мария Владимировна молчала, прижимая руки к груди.
— Наши дела… в какой-то мере да, — криво усмехнулся профессор. — Если вы слышали рассказ моего внука — про войну и блокаду…
— Слышали, — жёстко сказал Две Мишени. — Невероятный, непредставимый ужас. Но…
— Но мы хотим его предовратить. Но не только его. Вы не представляете, дорогие гости, через что прошла Россия в двадцатом веке. Когда отрекся государь, когда к власти пришли эсдеки, «большевики», когда начался их «военный коммунизм», гражданская война, страшный голод, чудовищные людские потери, эмиграция, взаимное озверение, террор… Знаете такого поэта — Александра Блока?
— Ещё бы не знала! — возмутилась Ирина Ивановна. — «Прекрасная Дама», «Снежная маска» — «Девушка пела в церковном хоре» — ещё бы не знала!
— Он умрет от голода в Петербурге. Август тысяча девятьсот двадцать первого. Он примет новую власть, станет сотрудничать с ней — из лучших, из самых благородных побуждений — но получит только место на кладбище. — Голос Николая Михайловича сделался совершенно жестяным. — А Николая Гумилева? Не слыхали? — Слыхал, — вступил Константин Сергеевич. — Не все его одобряют, но поэт, бесспорно, очень сильный.
 
— Он напишет несколько гениальных стихотворений, — сухо проговорила Мария Владимировна. — Я слушала его, совсем молодой…
— И будет расстрелян самой справедливой и гуманной народной властью, — опустил голову профессор. — Расстрелян по обвинению в «контрреволюционном заговоре». Это просто два примера; оппоненты, коих я слушал в молодости, твердили, что всё это было необходимо, что всё это требовалось для всеобщего блага. И да, верно — страна сейчас живёт, не зная голодовок. Нет, как уже говорилось, ни бедных, ни богатых. В Европе, в Америке — да, там получше, побогаче. Бывал, приходилось, в командировках. Но куда лучше, чем в африках-азиях, если не считать Японию…
— Вы же сами против революции, — вступила Мария Владимировна. — Как и мы были, когда в гражданскую воевали с большевиками. Нам потом повезло — оказались «ценными техническими специалистами», проскочили сквозь сита.
— Какие сита?
— Долго рассказывать, Ирина Ивановна, дорогая. На всю ночь затянется. Но было время, в тридцатые годы… когда победители нас, «бывших», выкорчёвывали. Своих тоже немало, кстати.
— Выкорчёвывали?
— Расстреливали, Константин Сергеевич. По приговорам и без оных. Потом это время «культом личности» назовут.
— Какой «личности»?
— Был у нас такой… семинарист недоучившийся…
— Не о том речь ведешь, Николай Михайлович, золотой ты мой, — вздохнула хозяйка. — Понимаете, друзья мои — вы у нас первые из гостей. Теоретически мы вас ожидали, Игорёк вот особенно, а практически… — она махнула рукой, — практически не верили. А оно вон как обернулось… понимаете, дорогие, вы — наш последний шанс. До следующих гостей из вашего потока мы с супругом моим, скорее всего, не доживём. Знаете, сколько времени ушло, чтобы машину на вашей стороне наладить? Годы, дорогие мои, годы. Мы не можем ждать. Мы ещё помним, как было тогда… и что последовало после. Невозможно описать — две голодовки, да какие!..
— То есть мы, чтобы вернуться, должны вам послужить. И никто не знает, поскольку мы первые, сумеем ли мы вернуться. Так? — Ирина Ивановна не отступала.
— Всё так, — хозяйка не отвела взгляда. — Эх, дорогая вы моя девочка!.. У вас самих — революция, которая, если не подавить…
— А мне у вас нравится, — дерзко вмешался в разговор взрослых Нифонтов. — Хорошая же у вас жизнь!..
— Сейчас, спустя пятьдесят лет и три войны, если с гражданской считать — да, хорошая. Только к ней совсем по-иному идти надо было. Во вторую мировую — Великую Отечественную — двадцать миллионов погибло. Если не больше.
— Революцию надо предотвратить, — решительно сказал профессор. — И нашу, и вашу. Вашу — попроще, нашу — куда труднее.
— А я бы — блокаду, — сказал Федя. — И вообще эту, вторую мировую.
— Золотой ребенок, — кивнула Мария Владимировна. — Эх, если б и впрямь можно было, этакий «патруль времени» отправить — всюду, где ужас, кровь, боль и смерть. Р-раз! — и всё. Ничего не случилось. Ни революции, ни Ледового похода нашего, ни красных, ни белых, ни колхозов, ни расстрелов, ни войны, ни блокады…
— Так не получится, — подхватил Николай Михайлович. — А получится только так, как я говорю. В ваше настоящее через наше прошлое. И, если у вас получится, то и впрямь — не случится ни войны, ни блокады. Не вымрет половина города.
— А почему войны не случится? — удивился подполковник. — Что мы успели узнать — это германцы на нас напали!..
— Ты, любезный друг мой, — напустилась на супруга Мария Владимировна, — говори, да не заговаривайся!
 
— Тихо, Мурочка, тихо. Видите ли, Константин Сергеевич, я даже приблизительно не возьмусь сказать, как можно предотвратить только Вторую мировую войну и нападении Германии на нас.
— А я тебе, деда, всегда говорил — Гитлера убить, и всё! — подал голос Игорёк.
— Тут у нас начинается долгая дискуссия о роли личности в истории, — извиняющимся тоном отозвался означенный дед. — Внук мой с юношеским задором считает, что всё упирается в одного-единственного негодяя, я же пытаюсь ему втолковать, что дело совсем не нём одном. Ни в Германии, ни в России. Почему нам и требовался в идеальном случае весь ваш корпус, уважаемый Константин Сергеевич.