Александровскiе кадеты (СИ)

— Слон! Здорово! А у нас тут веселье было!..
Это Воротников. Ну да, Севке везде веселье, кроме математических классов (или иных точных наук).
— Здорово, Ворот, мы тоже не скучали!..
— Погоди, Слон, то ли ещё будет!.. А мы зачем здесь?
— Вот именно, — Бобровский оказался рядом, меж губ для форса зажата зубочистка. — Наши там на мосту, германец прёт, а мы почему-то тут?..
Прибытие «автомоторного отряда «Заря свободы»» не прошло незамеченным. Охрана ДПЗ — балтийские матросы в чёрных бушлатах, обмотанные пулемётными лентами (исключительно бессмысленное дело, но впечатление производит) — повернулась к ним, кое-кто вскинул винтовки.
— Работаем, Федор, — сквозь зубы процедил Две Мишени. И — решительно поволок за шиворот вяло переставлявшего ноги комиссара Блюмкина. Судя по мутному взору, тот явно не понимал, что с ним происходит.
За шиворот полковник держал пленного левой рукой, в правой — маузер, ствол утыкается комиссару в бок. Федор, Бушен, Варлам, Бобровский и Сева со своим чудовищным пулемётом мигом составили «конвой».
— Эй, граждане бойцы! — не замедляя шага, крикнул Две Мишени. — Я полковник Аристов, автомоторный отряд «Заря свободы». Вот, привезли важного арестанта, должны передать с рук на руки гражданину начальнику тюрьмы! Изменник делу революции и рабочего класса! Пытался сдать свой полк царским холуям!
— Ваш мандат, — подался вперёд широкоплечий матрос, единственный, имевший нашивки кондуктора.
Комиссар был передан на попечение Варлама и Левки, требуемый мандат — явлен.
— Ишь ты… — с уважением сказал кондуктор. На его бескозырке Федор прочитал «Аврора». — Так эта, значит, гнида, пыталась к контре перебежать?
— Не только перебежать, гражданин, — сурово прервал того полковник, — но весь полк — первый красногвардейский — с собой увести! Знамо дело, что там в полку за народ — запасники, вчера от сохи, что они понимают!..
Охрана загоготала.
— Это да, — ухмыльнулся кондуктор, возвращая мандат. — Им бы по деревням, на печку, да бабу под бок. А свобода — это им наплевать. Точно, ребята?
«Ребята» отозвались дружным гулом согласия.
— Короче, братцы, — нетерпеливо сказал Две Мишени, притопывая ногой. — Кто здесь принимает арестантов? Есть комендант, или начальник тюрьмы, или вообще кто? Вас-то самих, кто тут поставил? И отчего на улице, на ветру?
— А мы сменяемся, — пояснил словоохотливый кондуктор. — Сейчас внутреннюю стражу позовём, сдадите ей своего…
— Какой страже, гражданин кондуктор? — строго сказал Две Мишени. — Революция — это тебе не корову продать! Революция — это учёт и контроль! Так мы свободу не построим! Мы показания должны дать!
Кондуктор замялся.
— Погоди, гражданин полковник. Сейчас пришлём тебе кого ни есть.
Пока шли эти разговоры, Федор тщательно осматривался. Дом предварительного заключения, тюрьма при Окружном суде, выходил двумя фасадами — один на Шпалерную, другой на Захарьевскую. Меж зданиями суда и тюрьмы тянулся узкий проезд, в глубине его — переход, соединявший две постройки.
— Тут сейчас мало кто есть-то, — поведал полковнику кондуктор. — В самый первый день, как суд-то разорили, так и тюрьму того… всех выпустили. Надзиратели, клопы-кровососы, поразбежались кто куда.
— Так что ж, тут нет никого, что ли? — удивился полковник. — Ну и ну! А нам сюда ехать велели!
— Правильно велели, тут от Петросовета нашего люди есть, и от Ответственного правительства, — ухмыльнулся матрос. — Да вот они уже идут!
Из дверей появилась внушительная делегация — шестеро, в кожанках («Что за склад они разграбили, что все эти куртки понадевали?» — удивился Фёдор. «Ну точно, как форма у них!»)
Вооружена эта шестерка была до зубов. Четверо тоже с «федоровками», двое при маузерах.
— Комиссар Петросовета Шляпников, — резко сказал один из них, с грубым, но сильным лицом рабочего. — Что за важный арестант, гражданин полковник?
— Гражданин комиссар, имеем передать для дальнейшего выяснения предателя дела трудового народа, бывшего командира первого красногвардейского полка Блюмкина Якова! — отчеканил Две Мишени.
 
— Блюмкин? — удивился Шляпников, вглядевшись в арестованного. Товарищ Яков, что случилось?
Блюмкин с трудом поднял голову; он почти висел на руках у кадет.
— Это… пре… — выдавил он было, но больше уже никаких слов сказать не смог.
Александровцы дружно вскинули оружие. Самый прыткий из матросов мигом получил прикладом в затылок; Федор, Севка, Лев, Варлам и Пашка Бушен дружно бросились в двери.
Комиссар Блюмкин валялся на брусчатке бесформенной грудой тряпья.
— Изме… — комиссар Шляпников захлебнулся, потому что ему под горло упёрся ствол маузера в руке Двух Мишеней.
— Веди, — тихо и страшно сказал полковник. — Ты знаешь, к кому.
Остальные кадеты первой роты уже ворвались внутрь, зазвенело разбитое стекло; другие деловито разоружали матросов, настолько ошарашенных, что даже не пытались сопротивляться. Спутники комиссара Шляпникова тоже успели лишиться и автоматов, и маузеров.
— Веди, — повторил Две Мишени. — Считаю до трёх. Иначе — сдохнешь, как пёс бешеный.
Лицо Шляпникова исказилось, зубы оскалились.
— Ничего не скажу! — хрипло выплюнул он. — Стреляй, сука!.. Стреляй, твою мать!..
Вместо ответа полковник только ткнул Шляпникову куда-то в горло стволом, и мигом добавил — ребром свободной ладони. Комиссар вхрапнул и стал валиться.
— Пулю ещё на тебя тратить, — хладнокровно сказал Аристов.
И — размахнулся финским ножом, появившимся словно бы ниоткуда.
Загнали разоруженную охрану внутрь. Сапоги кадет затопали по кафельным полам; захлопали распахиваемые, а кое-где и выбиваемые двери; миновали первый двор, административный, ворвались во флигель, отделявший уже саму тюрьму.
Во главе александровских кадет бежал Две Мишени. Рядом, поневоле скрючившись — двое из свитских Шляпникова. Сам комиссар остался на желтоватой плитке сразу за входом, через него перепрыгивали, словно и не тело человеческое, только что живое и жившее, лежало тут, а древесная колода.
Федор бежал с остальными; тюрьма встретила их гулкой пустотой, всюду следы разгрома — всё, что возможно, перебито и переломано, церковь выгорела; но вот и последний поворот и открываются высокие узкие щели — с одной стороны стена с окнами, с другой — железные галереи, узкие лестницы и двери камер.
Никого. Всё распахнуто, раскрыто, видны узкие каморки заключенных — шесть шагов в длину, четыре в ширину.
Загрохотали по железным ступеням, взбегая вверх. Конторки надзирателей разбиты, и вообще, с точки зрения содержания опасных государственных преступников место это совершенно было уже непригодно.
Но вот — на третьем ярусе проводники замедлили шаг. Остановились возле одной из камер; Федор видел, как тряслись руки, вставлявшие ключ в массивный замок.
Сыто чавкнула провёрнутая рукоять.
Две Мишени рванул дверь.
— Ну, чего явились? — раздался из полутьмы негромкий, но очень спокойный бас. — По мою душу, поди?
Федор едва не обратился соляным столпом, словно те дочери Лота.
Жалобно скрипнули железные рамы узкой тюремной кровати. Шевельнулась грузная, огромная тень — словно сказочный Михайла Потапыч, загнанный Кощеем Бессмертным в западню.
Загнанный, но живой — и сейчас выпрямляющийся, расправляющий плечи, по-прежнему широкие, несмотря на годы.
Он вставал — с известным трудом, но вставал. Белая борода, известная всей России, которую государь не касался хной или иною краской — «граф Толстой этим пренебрегал, ну, и нам нужды нет» — высокий лоб, волосы над ним поредели, но упорно сопротивлялись, держа оборону. Простая коричневатая куртка с накладными карманами, просторные брюки; совсем не «императорские» штиблеты, широкие, разношенные.
 
Он поднялся и глядел сейчас на них, щурясь от ударившего в глаза света.
Кадеты молчали. Молчали и приведшие их сюда тюремщики.
И только Две Мишени вдруг резко вытянулся, с истинно гвардейским шиком щёлкнув каблуками: