Рыбья кость (СИ)
Костюм уже сутки висел на манекене, закрытый матовым шуршащим чехлом. Рихард отклеил защитный слой с пропитанных шипровым одеколоном лент под воротником — пускай выветрится, сегодня его колючая горечь будет не к месту.
— Аве Аби. Аэрокэб к десятому входу, прямо сейчас.
— Обрабатываю запрос…
Рихард в который раз похвалил себя за то, что много лет назад выбрал образ, для которого не требовался галстук. Еще никогда эта небрежность в костюме не была так кстати — даже с двумя расстегнутыми пуговицами воротник душил.
А еще стоило бы прямо сейчас выпить состав от похмелья, но Рихард побоялся сонливости от смеси эйфоринов с обезболивающим.
Нет, лучше потом, за час до начала рабочего дня. Да, за час, а пока он поедет к себе в кабинет и будет тревожно таращиться в стену там. В кабинете было удобнее — там еще было окно, и можно было таращиться сразу на улицу. Правда дома можно было включить хоть все сразу экраны, но Рихарда от них тошнило.
А еще там был зимний сад, который ночью застывал в синем холодном свете, и в этой мысли Рихард почему-то находил особенное удовольствие.
В кабинке аэрокэба было темно и пахло деревом и лаком — наверное, деревом и лаком. Аби сообщил, что именно эта пропитка использовалась для обивки сидений. Открывать окно Рихард не стал — выяснилось, что от огней и светящихся стен жилых кварталов его тоже тошнит.
— Прогнозирую похмелье третьей степени через сорок минут и пятой через пятьдесят три минуты, — услужливо подсказал Аби.
— Да пошел ты, — проворчал Рихард. Некстати вспомнилась Бесси и растрепанный паренек, который показывал ей чубушник — но в следующее мгновение глупая мысль забылась и больше не вернулась.
Бесси, тоже мне. Вот похмелье пятой степени — это хреново. Чем он вообще думал, нужно было запить состав от похмелья снотворным и поспать хотя бы три часа.
Но Рихард давно так не нервничал. И совершенно забыл, что полагается в таких ситуациях делать.
«Сад-за-оградой» встретил его молчанием и синим свечением огней вдоль дорожек и в кронах деревьев. Только несколько зеленых точек снимающих дронов медленно плыли между синевой сада и чернотой неба.
Да, здесь определенно было лучше, чем дома.
Может быть, здесь и было «дома». Рихард с удивлением поймал себя на сентиментально-щемящим мыслях о скорой разлуке с этим местом. Он прижал руку к стволу ближайшей вишни и закрыл глаза.
Там, под шершавой корой — спящая холодная древесина. Это дерево росло здесь, когда он пришел в «Сад», и останется стоять на десятилетия после него. Рихард уже не увидит, как дерево расцветет, и эта мысль была ошеломительно прекрасна.
Сколько всего он потеряет, сколько всего он сделал за жизнь, которая не прошла, нет — только отряхнулась от глупых условностей, которым вынуждена подчиняться молодость.
Но бы он узнал, что жить ему осталось только до утра — он бы, пожалуй, нисколько бы не огорчился. Даже мысли о смерти сейчас были окутаны вишневой дымкой меланхоличного предвкушения.
Он не заметил как прошел мимо главных ворот в глубину спящего сада. Его словно что-то звало, настойчивая мысль, еще не сложенная в слова, но уже отчетливая и понятная.
Ему сегодня все равно не придется спать. А темные аллеи полны огней и синей тишины, и вдруг Рихарду стало жаль, что люди больше не живут в домах с садами.
В Среднем Эддаберге у него будет квартира. Конечно, не свой дом, и уж точно у него не будет сада. Может, в Старшем Эддаберге у людей есть сады? Почему бы и нет.
Рихард замер у запертой оранжереи, завороженно глядя на рой разноцветных мерцающих огней. Это лаборы-пчелы опыляют цветы, выжигают зарождающуюся на листьях желтизну. А с рассветом они зароются в землю у корней и будут выпускать в почву газ и синтетический гель, который, как Рихард слышал, по составу почти не отличается от обычной гнили, только прозрачный и пахнет персиками.
Он ничего не понимал в цветах и никогда их не любил, но мысль, клевавшая сознание была слишком заманчивой. Несвоевременной, но заманчивой.
«Человек, который сажает цветы, перестает быть человеком, который страдает, и становится человеком, который сажает цветы».
Рихард страдал? Нет, конечно же нет. Совсем скоро он получит то, ради чего всю жизнь проработал. Проработал в саду, забавно, он никогда об этом не думал.
Только он был синтетическим гелем, который пах персиками, а не садоводом. Эта мысль его нисколько не печалила — садоводы иногда увлекались и получали несовместимые с дальнейшей карьерой штрафы.
— Почему цветы-то? — тихо спросил он у холодного стекла оранжереи. — Ты же мог что угодно придумать. Почему не смотреть эфиры, не лампочки на алтарях зажигать? Можно еще копать траншеи. Или жарить тосты, но тебе приспичило говорить именно о цветах.
Леопольд не мог ему ответить. Может, он никому уже не мог ответить.
«Неудивительно, что он сейчас вспомнился», — думал Рихард, раскладывая вешалку-манекен прямо на улице.
Как глупо. Чудовищно глупо. Вот бы никто не увидел.
Он раздевался быстро, чтобы не передумать, и о Леопольде больше не вспоминал. Костюм на вешалке остался напитываться холодным ночным воздухом, а Рихард, шипя и матерясь, влезал в универсальный рабочий комбинезон. Комбинезон шуршал и почти не грел, зато перчатки, которые он нашел в ящике с инвентарем, были чистыми и теплыми.
Можно было скомандовать Аби, чтобы связался с лаборами-садовниками. Чтобы они включили свет, чтобы услужливая модификация Аби с приятным женским голосом объяснила ему, какая лопата для чего нужна и как вообще-то говоря полагается сажать цветы, чтобы не стать человеком, который страдает ерундой. Но Рихард совсем не хотел делить спонтанную полуночную глупость с Аби и его модификациями. Даже если у них приятные женские голоса.
Рихард наконец-то зашел в оранжерею, но не спешил закрывать дверь. От входа тянуло холодом, но запах внутри был совсем не таким, как днем. Запах был тяжелый, маслянистый и почему-то казался мертвым.
Точно, так пахли мертвые цветы, забытые в вазах.
— Ну, что я говорил, — мрачно усмехнулся Рихард, все-таки закрывая дверь. — Ты и здесь оказался неправ.
О чем он там думал, пока ночной воздух не выстудил все идиотские мысли?
Ах да, о том, что совсем не удивительно, что ему вспомнился именно Леопольд. У него могло быть все то же, что у Рихарда, и даже больше. Сейчас самое время о нем вспомнить — история Леопольда даже лучше паранойи помогала думать о том, чего он добился.
Но его неотвязно преследовало чувство, что призрак Леопольда появился в его жизни раньше.
Надписи на стенах, а на подоконниках — зигзаги, нарисованные аэрографом. Похожие на зубы, на зубы и больше ни на что.
Стоило все-таки позволить Аби анализировать биометрику. Может, из кучи несвязных материалов он все-таки смог бы достать ответ, но правда была в том, что на самом деле Рихард очень не хотел знать правду о пожарах, подбирающихся к «Саду».
Он должен был, обязан был ее знать, но отчего-то не хотел. В конце концов, он опросил всех пациентов, даже тех, кому уже не положено было посещение исповедальни. Сделал, что мог. Не нужно взваливать на себя больше — однажды не сможешь ни унести, ни сдвинуться с места.
Рихард поймал себя на том, что сомнамбулически шатается по дорожкам, скользя невидящим взглядом по темным листьям.
Усмехнувшись, он опустился на колени рядом с ближайшим ящиком с землей, в котором ничего не росло. Ростки — и какая разница чего — спали под стеклянной коркой защитного купола. Можно дотянуться. Открыть, забрать ростки и опустить их в землю.
И они прорастут.
Рихард снял перчатки, забыв даже подумать о том, что ему нужны чистые руки. Вытащил рыхлый разлагаемый контейнер и наконец-то почувствовал запах живых цветов.
…
Марш спустилась в одну из лавок на улице, из тех, что лепились к кварталу как ракушки к днищу корабля. Она ошеломленно щурилась от блеска витрин и все пыталась вспомнить, когда покупала что-нибудь для себя. Для удовольствия, просто потому что хотелось. Может, иногда еду в палатках и табачный концентрат, но вряд ли Леопольда порадует пузырек ароматизированной смолы.