Улей (СИ)

«Вот тебе и спокойное дежурство…»
— Итак, Титов Адам Терентьевич. Дата рождения?
— Там написано, — указывает парень на свой раскрытый паспорт.
— На заборе тоже написано, — недовольно гаркает Погодин. — А я принимаю показания задержанного. Итак, еще раз. Дата рождения?
— Восьмое марта, тысяча девятьсот тридцать второго года.
— Восьмое марта… — повторяя, Погодин начинает заполнять протокол, — одна тысяча девятьсот три… — поднимая глаза, медленно сминает испорченный бланк. — Шутник выискался? Там, в больнице, девочка умирает… А может, уже умерла! А ты шутки шутишь?
— В случившемся нет моей вины, — резко произносит Адам.
Только его руки, вопреки невозмутимому выражению лица, приходят в беспокойные движения. Он растирает засохшую на костяшках кровь, местами заново расцарапывая поврежденную кожу.
И Погодин заостряет внимание на этих действиях.
Он бы такого товарища к своей дочери ближе, чем на три метра, не подпустил. Татуировки, синяки, кровь, ссадины, шрамы. А взгляд какой? Мрачный. Дикий. И не думается Николаю Романовичу, что подобное лишь следствие защитной человеческой реакции.
— Ты сейчас либо отвечаешь на мои вопросы, либо продолжаешь себя закапывать, — давит он, опираясь на проверенные методы. — Посидишь в тюремной камере, наверняка, посговорчивее станешь.
Титов, не отводя взгляда, сглатывает и с силой стискивает челюсти.
— В таком случае, показывайте дорогу, — упрямо заявляет он. — До утра могу и посидеть.
— До утра? Ты уверен?
— Уверен.
В это мгновение Исаева неожиданно подается вперед и встревает в их диалог.
— Я готова давать показания.
Бросив в ее сторону настороженный взгляд, Адам издевательски хмыкает. Но молчит, прислушиваясь к ее тихой речи.
— Исаева Ева Павловна. Двадцать первого января, одна тысяча девятьсот девяносто девятого года рождения, — произносит девушка ровным приглушенным голосом, словно ей процедура дачи показаний в полицейском участке вовсе не нова.
Сделав соответствующие записи в бланке, Николай Романович задает вытекающий из сказанного вопрос.
— Ранее приводы в милицию были? — он не замечает, что использует устаревшее название органов правопорядка, к которому привык за долгие годы службы.
— Нет.
— Постоянное место жительства или пребывания?
— Город Одесса.
— Конкретнее, пожалуйста.
Исаева называет полный адрес.
— Место работы или учебы?
— Учебы. Одесская национальная морская академия.
Погодин машинально кивает и задает следующий вопрос.
— Государственным языком хорошо владеете? Протокол будет заполняться на украинском.
— Да.
— Вы знакомы с гражданкой Захарченко Дарьей Олеговной?
Исаева совершает короткий резкий выдох и, стоит отметить, это самая пылкая форма выражения эмоций, проявленная ею за последних два часа.
— Да.
— Как хорошо вы с ней знакомы?
— Мы близкие подруги, — ее голос кажется настолько сухим, что, наверняка, вот-вот треснет. — Дружим с шести лет, — но нет, он так и не надламывается.
— Как вы оказались в Днепре?
— Нас пригласил сюда Титов.
— Не вас, — сдержанно поправляет молчавший до этого мгновения парень. — Только тебя, Исаева.
Поворачиваясь, натыкается на ее вялый и холодный взгляд.
— Да, меня, — соглашается девушка. — А Даша, зная наши с Титовым отношения, пожелала ехать со мной.
— Какие отношения? — уточняет Погодин.
— Никакие. У нас с ней нет никаких отношений, — грубо выпаливает Адам, реагируя яростнее, чем ему бы хотелось.
— Вражеские отношения. Мы ненавидим друг друга.
Отчужденность Исаевой доходит до абсурда. Титов прикрывает глаза рукой и ловит себя на мысли, что ему нестерпимо хочется, чтобы она вышла из этого транса. Пусть бы лучше орала и бросалась его убить.
— Зачем вы в таком случае встречаетесь?
— Это часть нашей войны.
Аллилуйя! Наконец-то, слова Евы заставляют Погодина притормозить и по-новому изучить ее поведение. Она, не моргая и не двигаясь, выдерживает на себе его взгляд.
— Что-то не так? — невинно интересуется девушка. Так осторожно и медленно, словно она персонаж из фильма ужасов.
И Николаю Романовичу становится окончательно не по себе. У него под кожей ползет мороз.
— Интересно получается… Весьма-весьма, — вполголоса бормочет он. — А Титов? Он был знаком с Захарченко до сегодняшнего… — его речь разрывается и становится суетливой. — Прошу прощения, вчерашнего дня?
— Насколько мне известно, нет.
— Не был, — сухо подтверждает ее слова Адам.
— Откуда у Титова ссадины и телесные повреждения? — продолжает Погодин допрос, поднимаясь и увеличивая расстояние до задержанных.
Его ботинки с шаркающим звуком впиваются в потертый светло-коричневый линолеум, когда он начинает измерять кабинет шагами.
— Не знаю, — врет Исаева, уставившись ему в глаза.
— Не знаете?
— Нет, не знаю.
— Что вы делали в городе, когда встретились с Титовым?
— Ничего особенного.
— Озвучьте неособенное.
— Мы просто ходили в какой-то клуб.
— Какой?
— Я не запомнила название.
— Не запомнили?
В голосе Погодина сочится откровенное недоверие, но ей, похоже, плевать на это. Она стоит на своем.
— Какая польза от этих деталей? Разве это важно? Я хочу рассказать, как произошло само падение.
— И как?
Адам готов биться об заклад с самим дьяволом, что Ева умышленно выдерживает паузу, прежде чем ответить.
— Титов ее столкнул.
Бросает эти обвинения, играючи. И позволяет им гулким тревожным эхом расходиться вокруг.
Взбесившись, Адам вскакивает на ноги и рывком поднимает за собой девушку.
— Ты охр*нела? — рычит он ей в лицо. — Я ее не толкал. И ты это знаешь! Ты это видела, мать твою!
Николай Романович, не отрывая от них взгляда, медленно огибает рабочий стол и останавливается в пределах физической досягаемости.
— Ты схватил ее и сказал, что сбросишь вниз, — заявляет Ева, не пытаясь при этом вырваться из грубого захвата.
— Это была всего-навсего шутка. Я ее не толкал!
— Какая шутка? — переспрашивает так, словно и правда не понимает. — Она упала. Упала.
— Знаешь, Ева… Я не хотел этого здесь говорить, но ты меня вынуждаешь, — жестко произносит Титов. Ухмыляется, читая на ее лице некоторое замешательство. — Твоим показаниям грош цена. Ведь для внешнего мира ты, Исаева, психически нездорова.
Ее бледные щеки медленно розовеют, а зрачки расширяются, заполняя своей темнотой всю радужку.
— Это неправда.
— Правда.
  
25
 
В камере предварительного заключения темно и холодно. Но Ева не дрожит. Касаясь щекой края металлической рамы, она неподвижно лежит на жесткой тюремной кровати. Вцепляется скрученными пальцами в пальто, но не в поисках тепла. Ее окоченевшее тело парализовано застывшими, подобно желе, страхом и переживаниями.
Горло горит и сдавливает от болезненного нервного спазма.
Ей хочется плакать… Только она не может. Если это не притворство, если Исаевой действительно больно, она не может плакать на людях. Она приходит в какое-то странное, вполне возможно, спасительное для ее тела оцепенение. Внутри нее словно останавливаются все физиологические процессы. Не происходит циркуляции крови, не стучит сердце, не работают рецепторы. Только кислород неприятными холодными потоками проходит в легкие.
Ее настоящие слезы не для зрителей. Они только для нее.
«Как же мне плохо… Как же больно…»
«Останови это… Умоляю, Боже, останови…»
За грубой толстой решеткой у мерцающего в темноте телевизора сидит полицейский. Он пьет вторую чашку кофе и бесконечно дымит сигаретами.
Еву начинает очень сильно тошнить.
Но вместо того, чтобы искать место, куда можно опустошить желудок, она ищет источник отвлечения. Если не зацикливаться на тошноте, то в скором времени обязательно попускает.