Роковой секрет (СИ)

Больная идиотка!
Начинаю растирать ладонями лицо, одновременно стараясь выцарапать себе глаза, выдрать их, за то, что так тщательно рассматривали тело убитой бабушки. Из груди вырывается такой крик, что я чувствую, как вместе с ним остатки еще живой души отчаянно покидают меня, оставляя одну лишь безжизненную оболочку. Крик умирает на губах, и я вместе с ним. Кажется, что на меня обрушился потолок, лишив последней возможности дышать, и из открытого рта сыплются лишь хриплые звуки. Воздух не доходит до легких, он застревает в груди, опаляя ее огнем. Жар расползается по шее и доходит до верхней части спины, прожигая позвоночник, крадется вниз, но внезапно все исчезает, тухнет, словно сквозняк затушил это разъедающее пламя. Я больше ничего не чувствую.
— Если бы ты так тщательно не рассматривала фото своей бабушки, то успела бы разглядеть и подругу, которую изнасиловали, а после заживо закопали ее изувеченное тело. Для пущей убедительности мне даже удалось выкрасть все видеозаписи. И если у тебя еще остались сомнения в моей честности…
— Хватит… — тяжело дыша, я выдавливаю из себя единственное, что могу.
— Как пожелаешь, но прежде хочу прояснить одну вещь. Ты нужна мне живой и должна как следует питаться и принимать необходимые лекарства. Также ты будешь посещать психолога. Это не обсуждается.
— Иди к черту, — шепчу я себе под нос, — идите вы все к черту! Все! Сгорите в аду! Я ненавижу! Ненавижу всех вас!
Истерика накрывает меня с головой. Понятия не имею, откуда у меня берутся силы, но начинаю хаотично размахивать руками. Острая боль только подливает масла в огонь, и я вырываю из вен иглы. Больше не контролируя себя, резким ударом сбрасываю на пол все со стоящей рядом тумбы, а когда в неадекватный мозг проникает громкий звук разбившегося стекла, руки тут же оказываются в крепкой хватке, прижатые по обе стороны от головы. Над моим лицом нависает тот самый мужчина.
— А вас я ненавижу больше всех! — яростно выплевываю, глядя в чертовы голубые глаза. — Вы подарили мне жизнь в аду! Лучше бы я сдохла на том бетонном полу!
— Ты обязана жить! В тебе течет его кровь! — Он крепче сжимает мои кисти, буквально сдавливает, но, черт бы его побрал, лицо, это точеное лицо ни разу не вздрогнуло.
Он спокойный и уверенный в каждом своем слове, отчего я невольно подчиняюсь, и тело снова обмякает, устав бороться. Мужчина отстраняется и, чинно поправив лацканы пиджака, обращает пронзительный взгляд голубых глаз на меня.
— Ты встанешь на ноги, заставишь всех заплатить за причиненную боль и заберешь то, что по праву твое. Ты Джиа Де Сандро! Дочь главы сицилийской мафии. Ты будущая королева. На шахматной доске это самая могущественная фигура, и с моей помощью ты станешь ей. Такой исход принесет выгоду нам обоим. Надеюсь, ты все прекрасно поняла.
Я отворачиваю голову в сторону и фокусируюсь на мониторе, где под едва уловимое пиканье волнами бегает тонкая зеленая линия. Прикрываю глаза и вновь сглатываю образовавшийся в горле ком. Я прекрасно слышала каждое его слово, но отчего-то сейчас это не имеет никакого значения, они будто и вовсе были сказаны не мне. Нескончаемая сухость во рту начинает меня раздражать, а боль потери по-прежнему сжимает в острых тисках.
— Я рад, что мы поняли друг друга. Отдыхай, Джиа. Тебе понадобятся силы, — заканчивает он спокойным тоном.
Этот мужчина явно умен, терпелив… и жесток, и мне остается лишь только ждать проявления его последней стороны. Но я по-прежнему игнорирую его, ощущая, как на подушку глухо падает непрошеная слеза.
Напряженную тишину нарушают отдаляющиеся шаги, и следом я слышу щелчок дверной ручки.
— Да, еще один момент, — произносит незнакомец, задерживаясь на пороге. Не знаю, обернулся ли он или стоит спиной ко мне, плевать. Я лишь хочу, чтобы он убрался подальше со своей правдой, правдой, из-за которой я теперь возненавижу того, кого отчаянно полюбила. — Ребенка, что ты носила, спасти не удалось. Срок был маленький, и с такими травмами у него не было ни единого шанса выжить. Но это к лучшему. Теперь ты сможешь полностью сосредоточиться на нашей общей цели, Джиа Де Сандро.
 
Последние слова едва долетают до меня, как дверь закрывается с глухим хлопком, а я так и замираю, вцепившись пальцами в края матраса. Ребенок? Это слово эхом проносится в моей голове. Ладонь неосознанно опускается на живот, и, прикрыв глаза, я заставляю себя проглотить последние слезы. Плакать сил уже нет. Боль внутри не уменьшилась ни на грамм, напротив, ее стало еще больше. Слезы не забрали с собой и толику моих страданий. Они оказались такой же ложью, как и вся моя жизнь…
Как же мне хочется просто на этом все и закончить. Броситься камнем вниз, вскрыть себе вены, но я ведь даже встать не могу, максимум — сбросить свое тело с кровати, но, кроме горсти очередной боли, это ничем не увенчается для меня. Я даже не понимаю, сплю сейчас или смотрю в потолок. Я словно нахожусь в другой реальности, где нет места ни жизни, ни боли. Там ничего нет. Только пустота. Серая. Безразличная. И я. Брошенная на произвол проклятой судьбы. У меня больше никого не осталось, они забрали у меня все. Все, что имело смысл. Всех, кого я любила. И пусть мне сохранили жизнь, но лишили возможности дышать…
  
Эпилог
 
РОКСОЛАНА
Четыре месяца я была полностью обездвижена и не могла ни сесть, ни тем более встать с постели. Врачи следили за моими показателями и принимали все необходимые меры для выздоровления. Самым тяжелым оказалось то, что я даже нужду справляла с чьей-то помощью. Первую неделю меня это угнетало больше всего остального, я сама себя стыдилась, и смерть на тот момент виделась мне лучшим исходом. Тогда я в полной мере осознала, что такое частичный паралич нижней части тела. Все ежедневные, рутинные дела за меня выполняли медработники. Правда, то, что я все это время находилась не в больнице, а в пусть и чужой, но домашней обстановке, немного облегчало дискомфорт.
До сих пор у меня перехватывает дыхание от воспоминаний о пережитом. Перед глазами до сих пор фотографии изувеченного тела бабушки и Риты. Две частички моей души были безжалостно убиты. Меня это уничтожило. И морально, и физически. Даже перенесенные издевательства над собственным телом не способны затмить боль от их потери. От меня осталась лишь пустая оболочка и бесконечные мысли, которые отравляли меня день за днем. Но все же где-то глубоко внутри бился маленький огонек, не позволяя мне уйти.
Это была ненависть.
И только это разгорающееся чувство внушало мне, что я выдержу любое испытание.
Каждый день я ненавидела всех, кто заставил меня пройти бесконечные круги ада: Моргану, Марчелло, Монстра и даже того, кто якобы избавил меня от мучений. Эзио. А на самой вершине пирамиды моей ненависти стоял он. Рафаэль. Его молчание сыграло со мной жестокую шутку. А то, что я пережила за все это время, хуже смерти.
Каждый прожитый день разжигал во мне огонь гнева лишь сильнее. Ничто не могло заглушить эту боль. Ничто, кроме той боли, что я причиню своим обидчикам сама.
Только тогда моя душа будет спокойна. Я сделаю то, что безвозвратно изменит меня и избавит от мучительной агонии. Или, наоборот, спалит дотла. Меня устроит любой исход. И ради этого я пойду на все. Для каждого из них было бы лучше, если бы я сдохла. Даже меня саму пугало, как мое пустое нутро заполняет ярость, провоцируя ледяную кровь закипать в венах.
 
Не знаю зачем, но я заставляла себя вспоминать его слова: «Я не причиню тебе вреда, Сола. И не позволю никому другому. Этого знать достаточно». Ложь! Наглая ложь! Все было ложью. А в голове уже вновь звучат проклятые воспоминания:
— Я поверю тебе.
— Не надо, Сола. Не верь мне. Не верь никому.
Больше не поверю.
Только как бы ни хотелось игнорировать вспыхнувшее желание отомстить, как бы ни хотелось покинуть искалеченное тело, исчезнув в небытие, мне просто не позволяли это сделать. Медсестры усердно кормили, а если я отказывалась, вводили пищу через зонд. Психотерапевт, он же преподаватель языка, помимо мотивации к продолжению жизни и стремлению действовать, загружал мой отрешенный мозг еще и итальянским языком. Вот только меня побуждало к жизни совсем не это.