Голубка Атамана (СИ)

Я ощущал себя так, будто находился в холодной воде и разбивал кулаки в кровь, в тщетной попытке проломить лёд и вырваться на свободу. Теперь, когда у нас с Ло всё относительно наладилось, я почти не думал о Феде. Полгода назад я был абсолютно уверен, что убью всякого, кто находится с ним в родстве. Но сейчас понимал, что мне есть ради кого стремиться выбираться на поверхность. Я не хотел в глазах Каролины выглядеть последним ублюдком. Хотя и так им являлся на все сто процентов без возможности оправдаться.
Распечатав конверт, я убрал в сторону все фотографии и наводки, что Толя разложил в логическом порядке и перешел к самой сути. Сердце не билось, как оголтелое. Оно тяжелыми жесткими сокращениями ломило грудину. Во рту даже пересохло.
Раскрыв сложенный вдове лист бумаги, я почувствовал, как от левого виска к брови, проникая в глаз, стремясь к затылку, разлилась горячая вязкая мигрень. Я не поверил тому, что прочел. Белая вспышка боли обволокла всю левую сторону головы.
Уцепившись одной рукой за край стола, я продолжил читать, затем перечитывать, возвращаться к уже известной информации. Откинув бумажку, почти не дыша, я немигающим взглядом уставился куда-то сквозь пространство кабинета. А затем из меня резким, царапающим толчком вырвался крик. Я не мог взять под контроль эмоции. Я даже не понимал, какие именно эмоции испытываю. Они смешались, сжались и превратились в этот короткий надрывный крик. Боль обхватила еще и шею.
Мозг выдвинул протест, но я уже понимал, что это бесполезно. Толику стоило отдать должное, он умеет не только качественно собирать информацию, но и отменно ее структурировать, чтобы не возникло никаких вопросов или сомнений.
Каролина… Моя Ло — родная сестра Федора. В моей башке словно прозвучала автоматная очередь. Я обхватил голову руками, всерьез опасаясь, что мигрень расколет ее надвое. Мое маниакальное желание убить, всё это время было направлено на Ло. Правда, я до этой секунды еще об этом даже не подозревал.
Во мне вдруг в одной точке столкнулись абсолютное обожание и абсолютная ненависть. Они врезались друг в друга, кроша мои рёбра и разрывая мышцы. Но самое страшное было не это. Самым ужасным было то, что я не смогу скрывать эту информацию. Слишком эгоистично получится. Чтобы уберечь наши отношения, я буду целовать Каролину, любить, смотреть ей в глаза и лгать о том, что мне стало известно. О том, что когда-то в прошлом мог бы без сожаления прикончить ее. Отомстить невиновной.
Она была довольно маленькой, чтобы запомнить ту свою прошлую жизнь. А если бы что-то и знала, то давно рассказала, когда призналась о том, что неродная своим родителям. Моя слепая жажда мести сыграла со мной же злую шутку. Наказала. Размазала по стенке и вынула позвонок.
Перед глазами всё поплыло. Никто не был виноват в том, как сейчас развернулась судьба. Только я. Где-то там за спиной была Аня. И раньше я не хотел ее отпускать. Хватался сломанными окровавленными пальцами за то, что уже невозможно было вернуть. Но сейчас мне это было не нужно. Передо мной не было выбора: Аня или Ло. Существовала только Ло. Проблема крылась в том, что она не до конца понимала, кто я такой. Всё слишком запуталось. Я никогда не успевал жить для себя. Для нас.
Всё обнулилось. Стёрлось. Я был не в себе и не мог видеть Ло. Не потому, что не люблю или струсил. Я был нестабилен. Лёд трескался, но наружу я всё еще не мог выбраться. Не мог смотреть Ло в глаза, не знал, что говорить ей. Всё это было слишком сложно объяснить. А когда эмоции разрывали вхлам, то и подавно. И я сделал то, что посчитал верным — оттолкнул. Трусливо — да. Жестоко — да.
И когда я захлопнул перед ней дверь, стало лишь хуже. Ло ушла. Я слышал ее тихие медленные шаги. А когда они стихли, меня разорвало. Снова. Жестко. Я кричал и переворачивал всё вокруг вверх-дном. Кричал от боли, бессилия, невозможности унять свои эмоции. Кричал, потому что начало доходить, что всё просрано. Всё было просрано еще в самом начале пути. С таким, как я, невозможно построить отношения. Да я и сам не умею их строить. Раньше не получалось, почему сейчас вдруг что-то должно было измениться? Я умею выбивать долги. Падать на след, если потребуется. В крайних случаях — убить.
 
— Дава! — Толик ударил меня в плечо. — Угомонись! Что ты нахер здесь творишь?!
Я его не слышал. Это был край. Больные эмоции набрали скорость и несли меня прямо в стену.
— Батя! Дава! Дружище! Хватит, мать твою! — Толик набросился сзади и вжал мне в горло руку, сгибая ее сильней и сильней.
— Пошел на хер! Сука! — у меня сорвался голос.
Я сбросил с себя Толика. Он мне врезал в челюсть. Со всей дури. Я попятился и врезался затылком в стену.
— Я же говорил тебе! Говорил, блядь!
Повисла звенящая тишина. Меня начало душить. Жечь лёгкие. Пальцы судорожно потянулись к заднему карману джинсов, но ингалятора там не было. Приступ оказался на редкость сильным и стремительным.
Толик быстро сориентировался. Нашел среди обломков и осколков мой чудом уцелевший ингалятор. Втянув лекарство, я спустился вниз по стене и сел на пол. Толик присел на корточки и обхватил ладонью мой затылок. Я сидел неподвижно. Выброс агрессии и эмоций оборвался. Пришла опустошенность.
— Бать. Ну, бать. Ну что же ты творишь с собой и своей жизнью? Ну ёб твою мать. После Аньки еле вытащили. Ну что ж ты так, — Толик отпустил и тоже сел на пол. — Я бы тебя и твои вот эти выверты уже давно послал на хер. Но ты ж хороший мужик. Я тебе за всё по гроб жизни благодарен буду. Мамке моей на лечение бабки приличные отстегнул. Мозги на место вставил, когда я ересь всякую творил. Правильные мысли в башку вложил. Был бы ты дерьмом, не помогал никому. А с собой что ж ты делаешь?
Я не мог ничего ответить. Голосовые связки горели огнем.
— Она тебя больше не примет, Дава. Бабы же не собаки, чтобы звать их, а потом выгонять. Я понимаю, у тебя наверняка в башке сейчас такая каша. Но… Аньку оставь уже в прошлом.
— Не в ней дело, — прохрипел я, чувствуя, что мигрень всё еще змеёй ползает в черепной коробке.
— А в чем?
— В том, что бабки я научился зарабатывать, а быть мужиком — нет. Я не смогу ей врать. А когда она всё узнает. Узнает голые факты. Я — дерьмо, Толь.
— Ну ты палку не перегибай. Остынь. А она пусть ознакомится с информацией. Решите уже оба чего вы хотите друг от друга. Бабы, конечно, умеют мозг сжирать своими претензиями и капризами. Но и мы, мужики, тоже не подарки. Думай, Дава, думай. Если профукаешь всё, она к тебе никогда не вернется. И останешься ты в этом огромном доме один, — Толик поднялся, походил немного по разбитому кабинету, затем вдруг остановился. — Это, кажется, твое, — он поднял смятую белую коробочку, перетянутую синей лентой. — Держи.
Я забрал подарок Ло.
— Жаль мне тебя, бать. По-человечески жаль.
  
Глава 33
 
Меня тошнило вот уже второй день подряд. И я не знала, в чем причина: в той информации, что мне раскрылась или в отсутствии даже крошки во рту. Есть абсолютно не хотелось.
Я физически не могла смотреть на все те страшные материалы, что лежали на кухонном столе. Фотографии, короткие приписки, справки, документы. Меня начинало тошнить всякий раз, когда я смотрела на жуткие фото с места убийства Анны. Ее убил собственный друг. Они оба работали на Басманова. Теперь понятно, откуда Давид знает этого человека.
А друг… Этот друг оказался моим старшим братом, которого я не помнила и который тоже теперь мертв. Его убил Давид. Сев в очередной раз за стол, я прикрыла глаза и уронила голову в раскрытые ладони. Самым тяжелым было то, что всё это время Давид хотел убить и меня. Правда, ни он, ни я не знали об этом. У судьбы мерзкое извращенное чувство юмора.
Боялась ли я теперь Давида? Нет. Я знала, что он не причинит мне вреда. Просто Давид на всей скорости влетел в стену, что служила пересечением прошлого и настоящего. Всё перевернулось, смешалось и раскрошилось.