Комиссар. Порождения войны (СИ)

— Но почему? — выдохнула Саша. 
— Потому что другого способа достучаться до дочери у меня нет. Вы станете не посланником — посланием. Я бы, конечно, не обменял Аглаю на целую армию таких как вы. Но объективно полковой комиссар — это много больше, чем начальник разведкоманды. И вот я отпускаю вас для того только, чтоб донести до Аглаи, что таким же образом не стал бы удерживать и ее. Если и это не подействует на нее, — Вайс-Виклунд вздохнул, — по крайней мере я буду знать, что сделал для своей семьи все, что в человеческих силах. Вы о чем-то хотите спросить, Александра Иосифовна?
— Да. Вот это, — Саша кивнула на стол. — Здесь намного больше, чем мне нужно. Мне отвратительна мысль, что все это будет испорчено, когда столько людей голодает. Я бы хотела забрать эту еду для моего приемного сына и его сослуживцев, тут на всех хватит. Если, конечно, мой сын жив до сих пор. Но если он жив сейчас, может погибнуть в любой день. Пусть хотя бы узнает, что такая еда вообще бывает на свете.
  
Глава 26
 
Глава 26 
Полковой комиссар Александра Гинзбург 
Июль 1919 года 
— Живая!
— Живой.
Саша и Князев обнялись настолько крепко, насколько позволила им его рана — Саша с порога заметила, как медленно, неловко он двигается. Левый рукав его гимнастерки был разрезан, рука под нечистыми бинтами распухла в два раза против прежнего. В лице нездоровая краснота. Тело горячее, как печка. У него жар…
Саша прикрыла глаза. К родному князевскому духу крепкого табака, перегара и мокрой шерсти примешивались запахи крови и гноя. Им предстоял тяжелый разговор, но объятие дало несколько секунд отсрочки.
Пока Сашу вели к штабу, ей успели рассказать, что все большие дома в деревне, где расквартирован полк — она называлась Тыринской Слободой — заняты ранеными. Кто остался цел, ночевал в палатках или под открытым небом. Штаб разместили в обычной избе. Князев и Саша сидели рядом на кровати — больше негде было — в крохотной спальне. Фотографии выгнанных из дома хозяев укоризненно смотрели на них с застеленной вышитым полотенцем доски. Вместо стола использовали деревянный сундук.
— Какие у нас потери? — спросила Саша.
— Серьезные. Три сотни только убитыми и пропавшими без вести. Ранеными — почти столько же. Многие тяжелые. Что ни час, отходит кто-нибудь.
Саша взяла в руки мятые списки. Фамилии были записаны от руки, разными почерками. Листы перепачканы то ли грязью, то ли кровью. Многих из внесенных в списки людей Саша успела узнать, некоторых довольно близко.
Смахнула одинокую слезу с левой щеки. Нет времени.
— Что с техникой, с боеприпасами, с транспортом?
— Артиллерии, считай, больше нет. Пять из двенадцати пулеметов потеряны. По боеприпасам крепко просели после кавалерийской атаки на обоз. Сейчас пустые. Транспорта хорошо если треть осталась.
— Господи…
— Ваньку сберегли твоего. Молодцом себя показал.
— Он молодец, да. А сам ты как, Федя? С рукой что?
Лицо Князева исказила гримаса. Ему больно, поняла Саша.
— Да ничего с рукой! — раздраженно ответил он. — Заживет рука, все на мне как на собаке заживает и рука заживет, никуда не денется. Вон уж и не болит, почитай.
У Саши перехватило дыхание:
— Рука не чувствует ничего больше? А доктор что говорит?
— Доктор, — Князев выплюнул это слово. — Руку надо пилить, говорит. Им лишь бы что отпилить, коновалам этим. Гангреной пугает. Да сам он, я ему сказал, гангрена ходячая…
— Но, Федя, у тебя же жар! И что боли нет больше, это, может быть, к худшему. Давай я позову врача, пусть посмотрит еще!
— Отставить! — рявкнул Князев. — Не лезь в это, комиссар. Вот о чем расскажи-ка лучше: как из плена живой ушла? Почему тебя к нам привезли? С чем пожаловала? — взгляд Князева стал тяжелым. — Станешь звать нас сдаваться?
Саша встретила его взгляд своим, спокойным и серьезным.
— Многое случилось, — сказала она. — Я тебе после расскажу все, командир. Ты, может, решишь расстрелять меня за то, что я сделала, и будешь прав. Спорить тогда не стану. Но что для нас важно прямо сейчас: ни полк, ни тебя я не предавала. И здесь я для того, чтоб помочь тебе увести полк в леса. Не сдавать ни в коем случае. Не веришь мне — убей на месте, не тяни. Веришь — давай работать.
 
Князев встал и зашагал туда и обратно по узкому проходу между кроватью и сундуком. Он всегда делал так, когда напряженно думал, и напоминал в такие минуты мощное, опасное, но запертое в клетку дикое животное. Теперь клетка стала совсем маленькой. Двигался Князев без прежней легкости, ступал неуверенно, словно был пьян — но Саша всяким его повидала и знала, что сейчас дело не в выпивке. Она скинула сапоги и забралась с ногами на кровать, чтоб он не натыкался на ее колени.
— Работать! — процедил Князев. — А то без тебя я тут баклуши бил! Многие сдаваться думают. В леса не все хотят уходить.
— А есть у нас шансы уйти?
— Дак мы не окружены. Пятьдесят первый уже списали со счетов. На московском направлении плотные заслоны, а отход к югу, в леса, почитай, открыт для нас. Можем прорваться.
Князев снова сел на жалобно скрипнувшую под его весом кровать. Его лоб покрылся испариной. Дыхание стало хриплым, прерывистым. Лицо сделалось багровым, почти малиновым. Жар в его теле нарастал, это чувствовалось даже на расстоянии вытянутой руки.
— Уходить на Тамбовщину надо, — сказала Саша. — Там уже идет вовсю восстание против Нового порядка. Полторы сотни верст дотуда. Уведем тех, кто за нами уйдет.
— Я так и хотел. Так и управил бы. Ежели б не ты.
— Я?
— Ты, Александра. Ты вернулась. Теперь те, кто надумал сдаваться, потребуют тебя. Часть, сдаваясь в плен, комиссара своего выдает, живым или мертвым, один черт. Но отдать им тебя я не могу. Не потому, что ты нужна мне — ты теперь никому не нужна, нет больше за тобой ни партии твоей хваленой, ни советской власти. Ты — пустое место, комиссар. И все ж таки ты мой человек. Ты верила моему слову и сама не обманывала меня. Потому сдать тебя я не могу. Говно я после этого был бы, а не командир.
— Выходит, — медленно сказала Саша, — мы должны увести в леса весь полк. Всех.
— Выходит, так. Нюни не распускай только, комиссар, — сказал Князев. — Я тут приберег для тебя кое-что.
Он вышел и через минуту вернулся, держа в руках маузер. Сашин маузер. Протянул ей рукоятью вперед.
— Дельная вещь, не разбрасывайся ей больше. Я его зарядил. Второй обоймы нету. Но ежели с одной не управишься, то перезарядить всяко не успеешь.
— Спасибо тебе, командир. Действовать так станем. Через десять минут, — Саша глянула на циферблат “Танка”, — экстренное партийное собрание. Я назначила по дороге в штаб. Потом, в четыре, давай соберем командный состав. Расскажу, что мне удалось узнать. Уверяю тебя, желания сдаваться после этого у всех поубавится. Срок ответа по ультиматуму какой?
— Завтра в полдень выходит.
— Значит, утром все и решится, — Саша принялась натягивать сапоги. — А ты бы лег сейчас, командир. Завтра тебе надо твердо стоять на ногах. Давай все ж врача пришлю?
— Нет! Иди уже, комиссар, делай свою чертову работу.
***
Ванька дожидался ее снаружи штабной избы. Саша обняла его, закружила, поцеловала в белобрысую макушку — для этого ей пришлось встать на цыпочки. Потом села на сваленную во дворе груду бревен.
Битых два часа она рассказывала на собрании комсостава о том, что повидала в Рязани, и убеждала, переходя временами на крик, что сдаваться Новому порядку нельзя. Рассказать пришлось обо всем, включая личные моменты, как бы мерзко это ни было — но лучше уж пусть ее товарищи узнают это от нее.
— Есть у тебя табак, Иван?
Товарищи в честь ее воскресения из мертвых нашли для нее три папиросы, но это было несколько наполненных напряженными разговорами часов назад. Больше фабричных папирос в полку нет и, верно, теперь уже не будет. Как и многого другого.