Цикл «Рождённый магом». Компиляция. Романы 1-14 (СИ)

Он развлекался так несколько минут, пока не услышал голос Мэттью:
— Тебе следует оставить их себе. Они всегда были у тебя самыми любимыми. — Вдвоём они часто делились вместе пользовались странными игрушками, которые получал Мэттью.
— Тебе их твой папа дал? — спросил Грэм.
— Не, я их сам сделал. Один из моих первых проектов. Могу сделать ещё, — объяснил его друг.
Грэма охватило сильное искушение.
— Спасибо, но я думаю, что мы оба из этого выросли.
— Ну и иди нахрен, — с полуулыбкой сказал Мэттью. — Я собирался прям щас сделать ещё одну пару. Мне всё ещё нравится возиться со многим из этой рухляди.
— Ладно, я их возьму, — объявил Грэм. — Хотя бы для того, чтобы заставить тебя больше работать. — Он поймал один из шариков рукой, и стал наблюдать, как другой шарик немного покружил вокруг первого, после чего его тоже остановил, и засунул пару в карман своего камзола. — Чего ты хотел? — спросил он.
Лицо Мэттью стало серьёзнее:
— Насчёт вчерашнего…
— Забудь, — сказал Грэм. — Я просто рассердился.
— Ага, я понимаю, но у меня появилась идея… — сказал его друг.
Грэм покосился на Мэтта.
— …насчёт того, что ты вчера сказал… — начал молодой волшебник. Руки Мэттью двигались, пока он говорил, и казалось, что они всегда вот-вот что-то столкнут, хотя до этого так дело и не доходило. — …насчёт того, что ты думал, будто волшебник может что угодно…
Грэм покачал головой:
— Ну, я знаю, что это не совсем правда…
— Дело не в этом, — перебил Мэтт. — Это заставило меня задуматься о тебе… и твоём папе.
— И?
— Ну, Папа всегда говорил, что твой отец был стоиком. Это было своего рода чудом, что он вообще сподобился изначально создать узы с землёй, но ему это каким-то образом удалось. Но задумался я не об этом. Твоя мать была нормальной, так что нельзя сказать наперёд, являешься ли ты стоиком, как твой папа, или у тебя есть какое-то испускание, как у твоей матери.
Как обычно, Мэттью начал разговор с середины того, что скорее всего было длинной цепочкой мыслей. Не помогало и то, что хоть Грэм и вырос среди волшебников, он на самом деле не понимал магию, не говоря уже о том, что такое «испускание». Грэм не потрудился попросить пояснений — он был в этой ситуации уже не в первый раз:
— Полагаю, ты хотел это к чему-то привести, — сказал он вместо этого.
— Нам следует выяснить, являешься ли ты стоиком, и если нет, то сколько у тебя испускания и ёмкости, — продолжил Мэттью.
— Ни черта не понимаю, о чём ты говоришь.
— О том, можешь ты использовать магию или нет, — сказал Мэттью.
— Я же не волшебник, — напомнил Грэм.
Мэттью покачал головой:
— Я не это имею ввиду. Дело не только в этом. Даже среди обычных людей есть много разновидностей. Некоторые, как твой папа, почти полностью мертвы для эйсара, в то время как другие имеют разное испускание и разную ёмкость. Например, Маркус Ланкастер обладал нормальной, низкой ёмкостью, но испускание его было весьма высоким, что сделало его идеальным направляющим для Миллисэнт.
— Ты бы только послушал себя, — прокомментировал Грэм.
— Ты хочешь узнать, каково это, быть волшебником, пусть только лишь на минуту?
Это зацепило внимание Грэма:
— Ты можешь это устроить?
— Возможно, — предложил его друг. — Если ты не являешься стоиком — в основном я хочу это узнать для одного проекта.
— Какого проекта? — с подозрением спросил Грэм. По тому, как Мэттью внезапно отвёл взгляд, он определил, что тот планировал нечто, способное привести к неприятностям.
— Твой меч.
Он странно посмотрел на Мэттью:
— Какой меч?
— Меч твоего папы, — с самодовольным видом ответил Мэтт.
— Который выставляется в Албамарле? — Грэм имел ввиду меч своего отца. Тот меч изначально принадлежал его деду, в честь которого Грэма и назвали, и был одним из первых мечей, зачарованных Мордэкаем. Главное здание Ордена Шипа в столице выставляло этот меч для всеобщего обозрения. Они попросили Леди Роуз подарить им сломанный двуручник, Шип, но она отказалась с ним расставаться, он был ей дорог как память.
 
— Нет. Шип, который сломан…
— Что бы ты ни думал, это — глупая затея. У меня были мысли о том, чтобы тайно купить меч, но вот этого она мне точно никогда не спустит. Шип она держит на стене у себя в спальне, на виду. Если бы я попытался тайком взять его, она мгновенно узнает…
Мэттью пренебрежительно махнул руками:
— Об этом я уже подумал. Она ничего не сможет сделать, если не будет знать, что он пропал.
— Она узнает, Мэтт! Она смотрит на него каждый раз, когда думает от отце. Не буду удивлён, если узнаю, что она снимает его со стены и спит с ним. Она им одержима.
— Волшебники могут что угодно, помнишь?
Грэм скорчил кислую мину:
— Прости. Я преувеличивал, но ты никак не можешь…
— Могу.
— Как?
Мэтт осклабился:
— Дай мне знать в следующий раз, когда вы все куда-то уйдёте, например — во время обеда. Я пропущу трапезу, скажусь больным, а потом прокрадусь в её комнату, и стяну меч. Вместо него я оставлю иллюзию на стене, чтобы она не…
— Этого мало, — парировал Грэм. — Я же сказал, она иногда его касается. Она может даже снять его со стены.
— Дай мне закончить, — укоризненно сказал Мэттью. — Я его принесу сюда, чтобы создать точную копию. Идеальной точности не будет, но с добавлением толики иллюзии я смогу сделать что-то, что она может трогать, и что будет выглядеть в точности как оригинал. Я снова проберусь туда, и заменю простую иллюзию копией, и после этого она никогда ничего не узнает. Нам нужно лишь двадцать четыре часа.
Грэм выглядел сомневающимся:
— Думаю, она его, наверное, трогает почти каждый день.
Мэтт кивнул:
— Ничего. Я позабочусь о том, чтобы у иллюзии был тактильный компонент. Это сойдёт, покуда она не попытается снять иллюзию со стены, по крайней мере — пока я не заменю её копией.
— И если предположить, что твой план сработает, и я не окажусь под замком на всю оставшуюся юность, какое к отношение к этому имеет проверка на магию? — спросил Грэм.
— Знаешь солнечные мечи? — спросил Мэттью.
— Ага…
— Ну, твой папа не мог их использовать, потому что был стоиком. Мне нужно знать, являешься ли ты таким же, иначе я могу сделать меч, которым ты не сможешь пользоваться, — объяснил молодой волшебник.
— Он сломан, — напомнил Грэм. — Тебе придётся его починить. Ты вообще знаешь, как зачаровывать меч?
— Ты шутишь? — со слегка оскорблённым выражением сказал Мэттью. — Ты сколько уже меня знаешь? Я не просто его починю, я сделаю из него нечто, достойное твоей легенды!
— Ты хотел сказать, легенды моего отца, — поправил Грэм.
— Нет, именно твоей, — подтвердил Мэтт. — Это будет что-то, соответствующее памяти твоего отца, и достаточно сильное, чтобы быть под стать и твоим деяниям тоже.
Грэм уставился на своего друга, ошеломлённый. Эти слова, скажи их кто-то другой, были бы очевидной насмешкой — но он видел искренность на лице Мэттью. Он почувствовал, как в нём поднялся ураган эмоций, с которыми он не хотел разбираться на глазах у друга. Он пошёл к двери:
— Ты спятил.
Мэттью поймал его за плечи:
— Я абсолютно, чертовски серьёзен.
Грэм всё более раздражался, частично потому, что его друг, похоже, никогда понятия не имел, когда следовало что-то бросить, а также потому, что втайне он хотел ему поверить:
— В чём смысл, Мэтт? Воины, рыцари, защитники, как бы ты их ни называл — они больше не нужны! У Рыцарей Камня больше нет уз земли. У Ордена Шипа тоже. Знаешь, почему? Потому что они отжили своё! Хорошие парни победили, всё кончилось. Мы все живём долго и счастливо.
 
Тёмных богов не стало, сияющие боги развеяны, Королева защищает нас из столицы, и у неё есть волшебники, чтобы исполнять её волю. Больше не будет войн, а если и будут, то твой отец их раздавит. Больше не нужны люди, носящие на себе сталь. — Речь Грэма была точно той же, какую он в различных формах неоднократно слышал от своей матери. Тогда он терпеть не мог её слышать, но сейчас использовал её в свою защиту.