Цикл «Рождённый магом». Компиляция. Романы 1-14 (СИ)

— Нам придётся остановиться, — сказал он ей.
Она покосилась вниз, её голодный взгляд заметил его кавалерский рефлекс. Протянув руку, она погладила его, а затем передвинулась вниз, мягко поцеловав его так, как с ним ещё никогда не бывало.
— Нас накажут, — предостерёг он её.
Амара покачала головой:
— Только если мы сойдёмся как мужчина и женщина. Другие вещи не влекут наказания. Давай, я покажу тебе. — В её взгляде была такая нежность, какой он никогда не прежде не видел.
— Я люблю тебя, — признался он некоторое время спустя, пережив с другим человеком то, о чём не смел снова мечтать.
Амара странно посмотрела на него:
— Что ты имеешь ввиду? — Хотя люди из Эллентрэа всё ещё использовали это слово, оно было лишь тем, что говорили о еде или предметах, а не по отношению к другому человеку.
— Я тебе покажу, — ответил Даниэл, и ответил ей взаимностью.
  
Глава 28
 
Впервые с тех пор, как попал в Эллентрэа, Даниэл ощутил, будто его жизнь стала улучшаться. Цистра позволила ему снова найти музыку, подобно старому другу, вернувшемуся из долгой поездки. Даниэл вспомнил песни, которым научился в прошлом, и, со всем этим свободным временем на руках, придумал новые, чтобы заполнить свои дни.
Через свою игру Даниэл быстро осознал, какие глубокие изменения в нём произошли. Старые мелодии были одновременно знакомыми и незнакомыми, а новые, которые он придумал сам, казалось, выражали одну из двух главных тем: печаль или злость. Именно прослушивание собственной музыки показало ему укоренившуюся в нём горечь.
Амара, казалось, также изменилась с появлением музыки. Она чаще задерживалась, оставаясь послушать хотя бы одну песню каждый раз, когда приносила ему еду. Время от времени она задерживалась дольше, услаждаясь его обществом более прямым образом. В течение следующей недели Даниэл узнал о ней больше, чем за весь предыдущий год.
Её эмоции будто высвободились из того неизвестного, тёмного места, в котором были заперты, освобождённые звуками музыки. Амара часто плакала, и иногда награждала Даниэла улыбками во время своих визитов. Её новообретённые чувства были очень похожи на её саму — неотёсанные, простодушные, своей честностью напоминавшие Даниэлу ребёнка.
Она никогда не оставалась надолго, не дольше пятнадцати или двадцати минут за раз. Амара боялась наказания, если её поймают за проведением с Даниэлом слишком долгого времени, но из их коротких каждодневных свиданий они выжимали всё, что могли.
— Какой была твоя мать? — спросил у неё однажды Даниэл, когда она показалась ему особо открытой.
Амара нахмурилась:
— Я не помню.
— Тогда кто тебя вырастил, отец?
— Вырастил? — спросила она. — Никто меня не поднимал [37].
Даниэл уже привык к их постоянному взаимному недопониманию.
— Кто заботился о тебе, когда ты была ребёнком? — пояснил он. — Мне любопытно узнать о твоём детстве.
На её лице отразилась боль:
— Это было плохое время. Загоны — плохое место. Никто не хочет их помнить.
— Загоны?
Она кивнула:
— Ши'Хар держат там отнятых от груди детей, пока те не вырастают достаточно, чтобы их можно было инициировать.
Даниэл мгновенно вспомнил девочку, которую был вынужден убить, когда его только принесли в Эллентрэа.
— Когда ты говоришь «инициировать», ты имеешь ввиду «принудить драться»?
— Да, годным дают шанс заслужить имя. Остальные остаются безымянными, как я. Нас заставляют служить, — объяснила она.
У Даниэла был уже год на то, чтобы отойти от шока, вызываемого насилием и жестокостью, которые были заложены в то, что называлось в Эллентрэа людским сообществом.
— И как оно, в загонах?
— Плохо, — ответила она. — Большие властвуют над маленькими. Еду приносят дважды в день, но многие голодают, не в силах удержаться за свою долю. Иногда они убивают друг друга, или того хуже.
Даниэл начал понимать ситуацию. Человеческих детей забирали у матерей, как только они были достаточно взрослыми, чтобы есть твёрдую пищу и ходить, и заставляли жить в загонах подобно животным. Их кормили и поили дважды в день, но в остальном предоставляли их самим себе.
 
«Неудивительно, что местные люди кажутся жестокими и глупыми. Они угнетены, лишены любви, и им позволяют расти без учёбы или наставления». Даже после года убийств и крови Даниэл обнаружил, что несколько шокирован. «Каким бы я был без любви матери и отца? Какой была бы жизнь взаперти с жестокими и невежественными детьми?». Люди, с которыми он встретился за последний год, заставляли Ронни Банкса казаться добрым.
Амара ушла, исчерпав своё время, и Даниэл снова остался один. Он устроился на полу, и закрыл глаза. Это был день арены, и он знал, что скоро за ним придёт Гарлин. Молча медитируя, он прислушивался к странным голосам мира.
За последние месяцы его сила и магический взор выросли. Битвы на арене больше не были для него даже сколько-нибудь сложными. Противники почти неминуемо имели гораздо меньше опыта на арене, чем имел он, поскольку мало кто выживал много битв, прежде чем умереть. Они практически все были слабыми и лишёнными воображения. Используемые ими уловки были стары и часто повторялись.
Голоса же он слышал своим разумом каким-то образом, который, видимо, был как-то связан с тем, как он видел магическим взором. Слушанье их успокаивало его сходным с музыкой образом, и музыка его тоже, казалось, имела свой собственный голос.
Даниэл закончил очищать свой разум, и решил немного поиграть, взяв цистру, и поупражнявшись в игре оживлённой песенки, чтобы разбудить свой разум и воображение перед грядущей битвой. Дверь открылась, и внутрь с любопытством на лице заглянул Гарлин.
— Это что такое? — спросил он глубоко серьёзным тоном.
«Бля!». Даниэл обычно переставал играть, когда кто-то из надзирателей оказывался на расстоянии слышимости, но он так увлёкся игрой, что забыл об осмотрительности.
— Это просто музыка, — сказал он в свою защиту, внутренне молясь о том, чтобы Гарлин не создал какого-нибудь повода для конфискации цистры.
Даниэл на миг подумал был о том, чтобы убить Гарлина. Мысли об очередном сеансе наказаний с Тиллмэйриасом было достаточно, чтобы заставить его покрыться испариной, и едва не потерять контроль над своим кишечником, но мысль о том, чтобы снова потерять музыку, была слишком ужасной, чтобы думать о ней.
Гарлин зашёл внутрь, и закрыл дверь. Он увидел отчаяние, выраженное на лице Даниэла, и внезапно осознал, что, возможно, играет со смертью.
— Слушай, Тирион, я никому не скажу. Я просто никогда прежде не слышал ничего подобного.
— Разве сейчас не время идти на арену? — подал мысль Даниэл, чувствуя дискомфорт от присутствия Гарлина в своей комнате.
— Ага, — сказал надзиратель, — но мы можем выкроить минутку. Заставь её снова это делать, звуки…
— Ты правда никому не расскажешь? — спросил Даниэл.
Гарлин кивнул.
Снова взяв цистру, Даниэл сыграл короткую, игривую мелодию. Изначально песня имела какое-то отношение к маленькому мальчику и старику, которые охотились в лесу, но Даниэл забыл слова.
Он закончил, и посмотрел на Гарлина:
— Нам пора.
Гарлин казался погружённым в раздумья, пока они шли к арене.
— Ты позволишь мне потом снова её услышать?
— Я беспокоюсь, что меня накажут, если узнают о том, что я играю музыку, — сказал Даниэл.
Надзиратель ненадолго напрягся, будто силясь найти нужные слова.
— Пожалуйста? — сказал он наконец.
Тут Даниэл задумался, слышал ли он хоть от кого-нибудь слово «пожалуйста» с тех пор, как оказался в Эллентрэа. Он был весьма уверен, что это был первый раз.
 
— Ладно, — ответил он, — но тебе придётся держать это в тайне.
В тот день битвы оказалась отличной от предыдущих.
Даниэл обнаружил, что теперь его сталкивают с тремя противниками вместо двух. «Сколько ещё людей мне придётся убить, прежде чем это закончится?» — задумался он. «Одного», — всплыл ответ в его разуме, — «убей себя — и готово».