Цикл «Рождённый магом». Компиляция. Романы 1-14 (СИ)

— И каким ображом это вшё превратилошь в жаказное убийство? — спросил я, и меня внутренне перекосило от моего произношения, но я знал, что никакой надежды не было — алкоголь проник в мой мозг, и я уже начал постепенно неметь.
Она вздохнула:
— Проблема встала, когда он отказал мне в моих просьбах. Он был жуть каким неуступчивым, когда доходило до моих маленьких «одолжений». Он упорно отказывался делать что-либо, что шло вразрез с желаниями Ланкастера. Всё это раздражало, и раздражительнее всего был тот факт, что он всегда носил мне цветы.
— Шветы?
— Когда он пришёл увидеть меня в первый раз, он принёс ромашки, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Почти никто не приносит шлюхе цветы, хотя чем-то неслыханным это не является, но он приносил их каждый раз, когда приходил. Будь уверен, он знал, за что платит, и получал своё сполна, но всегда вёл себя так, будто ухаживал за мной. Для девушки, которая была рождена в семье нетитулованного дворянина, а потом стала проституткой, это была горькая радость. Это напоминало мне о моей прежней жизни, о моих надеждах и мечтах о нормальной жизни. Через несколько месяцев я начала злиться. Я была уверена, что он водил меня вокруг пальца. К тому времени он догадался, в чём заключалась моя игра, настолько много моих просьб он отклонил. Но он продолжал приносить цветы — дикие цветы, лилии, гардении, розы, всё, что он мог найти, в любое время года. Что хуже, он платил вдвое больше, сколько бы я ни просила, всегда говоря: «Это — для тебя, а это — для того, кто позже заберёт твою плату». Он знал, что большую часть зарабатываемых мною денег у меня забирали, поэтому платил дважды, чтобы я и себе могла оставить, и своей госпоже дать её долю. Я не могла понять его, или его мотивы, и это сводило меня с ума.
Пока она говорила, я почти мог видеть Дориана, делающего что-то подобное, если бы он когда-либо осмелел настолько, чтобы зачастить в такое место. Его отец явно тоже был безнадёжным романтиком, хотя, очевидно, был очень приземлённым в своих желаниях.
Леди Торнбер продолжила:
— Мои хозяева теряли терпение из-за отсутствия у меня прогресса, поэтому я наконец решила попробовать что-то более прямое. Во время его следующего визита я призналась в своей двуличности, и пригрозила обнародовать его тайные визиты в бордель. Хотя особого скандала из этого сделать бы не получилось, я убедила себя, что его строгое чувство чести наверняка было основано на гордости, которая не вынесет того, чтобы её запятнали. Я была уверена, что он предаст, лишь бы не запятнать своё имя ни на йоту.
Я засмеялся:
— Ты на самом деле шовсем его не понимала, так ведь?
Она печально покачала головой:
— Да, действительно. Ты должен понять, что в то время моя душа была настолько почерневшей из-за моих обстоятельств и моих действий, что я на самом деле не могла поверить, что кто-то может поступать бескорыстно. Тень в моём сердце убедила меня, что его честь была лишь притворством, которое можно надеть на себя, как пальто, когда идёшь на улицу.
— И што слушилось?
— Он засмеялся надо мной: «Давай, расскажи людям, что пожелаешь», сказал он мне. Он совсем не беспокоился о «видимости» чести, лишь о её сущности, и он знал, что в этом он был безупречен. Он даже хвастался о том, что когда люди увидят меня, то поймут причины его столь частых ко мне визитов. Его это не смущало ни капли.
Элиз нахмурилась:
— Его небрежное отношение меня разъярило, и я вышвырнула его прочь. Потом я доложила о случившемся, и моё начальство решило, что будет лучше его удалить. Они беспокоились, что если он повторит то, что я ему сказала, то кто-то может догадаться о моём конечном нанимателе. Между Ланкастером и Трэмонтом уже было немалое напряжение, и это бы отбросило тень бесчестия на Трэмонта, хотя что-то доказать было бы невозможно. Неделю спустя он вернулся, и я приняла его в совсем не так, как прежде. Яд я заготовила за несколько дней до того — медленно действующий яд вроде того, что я дала тебе, когда похитили Дориана. Я настолько искусно подсыпала его в его чашку, что у него не было шансов, но потом… — на миг её голос затих.
 
Её рассказ создал такое драматичное напряжение, что я забеспокоился:
— И што потом?!
На щеке Леди Торнбер остался тонкий след от слёз:
— Погубила меня, я думаю, его улыбка… или, быть может, это был его доверчивый взгляд. Когда он поднял чашку к своим губам, его взгляд пронзил моё сердце, и я не могла просто смотреть, как он это выпьет. Я поймала его руку, и призналась в содеянном. Я всё ещё не осознавала свои истинные чувства. Я просто не могла позволить ему умереть. Когда он не разозлился на меня за содеянное, я сама вместо этого разозлилась на него. Я уже сказала ему уйти, ради него самого, но он отказывался слушать меня. Всегда был таким упрямым. Когда я спросила его, почему, он сказал то, что я запомнила навсегда. Он всегда был безупречно вежлив, но в тот день его терпение наконец истощилось: «Элиз, ты — самая глупая женщина из всех, кого я встречал, ибо ты не знаешь своего собственного сердца. Ты утверждаешь, что мир полон тьмы, и что все действуют ради своей собственной выгоды, но игнорируешь доводы своего собственного сердца. Ты любишь меня не менее пылко, чем любая женщина когда-либо любила мужчину, а я любил тебя с того первого дня, когда я пришёл сюда. В моей груди бьются два сердца, твоё и моё. Поэтому-то ты и не могла позволить мне отпить из той чашки. Глубоко внутри ты знала, что яд убьёт нас обоих». В ответ на это я разозлилась ещё больше, — продолжила Леди Торнбер. — Я назвала его глупцом, что любит шлюху, которая никогда не ответит ему взаимностью. Я осмеяла его чувства, и подшутила над цветами, которые он принёс. Я сказала все гадости, какие только могла придумать, чтобы спровадить его, но всё это время моё сердце плакало внутри.
Она приостановилась на секунду, уставившись мне в глаза:
— Знаешь, что он тогда сделал?!
Я покачал головой в энергичном «нет», отчего комната закружилась вокруг меня.
— Он снова взял чашку, и вмиг выпил её содержимое, сказав: «Если то, что ты говоришь — правда, то в этом мире нет для меня места, и я не буду в нём жить». Тут моё сердце наконец разбилось, и всё перевернулось с ног на голову. Я поняла, что он не только лишь притворялся человеком чести, он был именно тем, кем выглядел: честным человеком, слишком упрямым и глупым, чтобы выжить в жестоком мире, где мы жили, — сказала Леди Торнбер, остановилась, и промакнула глаза рукавом.
Я, с моей стороны, уже плакал, и был слишком пьян, чтобы меня это заботило.
— Ошень похоже на нево! — воскликнул я полным слёз и опьянения голосом. Она продолжила не сразу, сначала подождав, пока я верну себе самообладание.
Когда наши глаза высохли, она возобновила свой рассказ:
— После этого он отказывался принимать мою помощь, пока я не призналась ему в любви, что я и сделала, рыдая и лопоча забытым ещё в детстве, как мне казалось, образом. В тот день я вновь нашла своё сердце. Это было первым и величайшим его подарком.
— Што шлушилось потом? — мутно спросил я.
— Я засунула пальцы ему в глотку, пока его не вытошнило всем, что было в той бездонной яме, которая у него была вместо желудка, — без обиняков сказал она. — Потом он увёз меня. Обсуждения не было, он сказал мне собрать вещи — и всё. Пока я этим занималась, он спустился вниз, и договорился о выкупе у владелицы заведения моего контракта. При их разговоре я не присутствовала, но позже я выяснила, что к его предложению она отнеслась без особой радости. Она передумала лишь после того, как он пригрозил убить её и сжечь всё заведение дотла.
 
Это меня слегка удивило:
— Они ваш прошто отпуштили… так лежко?
— Официально — да, она отказалась от своих прав на меня, и я была свободна как ветер. Однако на самом деле всё было не так просто. Из-за моих знаний и обучения церковь никогда не могла меня отпустить, и из-за сложившихся обстоятельств у меня была возможность создать ужасную политическую проблему для двух самых могущественных домов в королевстве, не говоря уже о самой церкви, — сказала она, вздохнув. — Но Грэм этого и слушать не хотел. Он попросил моей руки, и я приняла его предложение. Я твёрдо решила, что если он не прислушается к голосу разума, то мы будем счастливы столько, сколько успеем, пока нашу проблему не «уберут».