Их любовник (СИ)
Меня обожгло волной удовольствия от его покорности и от его боли. Дикое, иррациональное, болезненное удовольствие на грани желания закрыть глаза и сбежать от самой себя.
— Это была благодарность, dolce mio? — нет уж, я не сбегу, я доиграю наш экшн до конца.
— Да, мадонна, спасибо, — его голос сел еще сильнее, в нем явно слышались нотки боли, стыда и крышесносящего возбуждения. Коктейль Больного Ублюдка, та еще взрывная смесь.
— А теперь можешь надеть штаны. Я хочу искусство, а не порнографию.
— Да, мадонна, — ко взрывной смеси добавилась нотка восхищения. — Ты хочешь услышать что-то конкретное?
— На твой вкус, dolce mio. Если мне понравится… м… что ты хочешь в награду?
Он на миг напрягся. Я видела, в нем борются два противоположных желания: быть нормальным мужчиной, примерным сыном и порядочным семьянином — и быть самим собой, больным и счастливым ублюдком.
Я очень хотела, чтобы победило второе. Хотела, безумно хотела, но…
— Чтобы ты завтра вернулась в Нью-Йорк, к мужу.
Чертов придурок. Сицилия снова ведет, три-два, и мне снова больно. Ты этого хотел, да? А вот хер тебе во всю морду.
— Мне не нравится, — тоном злодейки из сериала ответила я и провела ладонью от его поясницы вверх, до затылка.
Он ничего не ответил, только выдохнул и едва заметно подался под мою руку, словно нехотя.
— У меня есть идея получше, — я нежно перебирала его волосы, наслаждаясь каждым мгновением контакта. — Если мне понравится, что и как ты споешь, я тебя выпорю. А если нет…
— Если нет?..
— То ничего не будет, dolce mio. Я уйду из «Касабланки» без тебя.
— Тебе… понравится, мадонна.
Где-то над входом в «Касабланку» должны были смениться цифры на табло: 3:4, в матче Сицилия-Россия счет опять в пользу России. В мою пользу. Не могу сказать, что меня это сильно радует — я бы предпочла… ладно, чего уж там. Я бы предпочла всего одно-единственное «ti amo, Madonna».
15. Миллион алых роз
Москва, конец октября
Роза
Я вышла из ложи через пару секунд после Бонни. Мне не хотелось оглядываться на подружек — из чистой, неприкрытой зависти. У них все было просто, и, судя по негромким стонам, с большим кайфом. А у меня…
Ладно. Тоже с кайфом, хоть и сложно. Слишком сложно для моих слабых нервов.
Чтобы не поддаться искушению и не окликнуть Бонни, я развернулась к дамской комнате. Проветриться, умыться и чуточку охладить процессор, перегревшийся на сицилийском солнышке.
Что ж, мне это вполне удалось. Вот прямо сразу, как я открыла дверь с силуэтом леди и услышала два знакомых голоса: уверенное контральто Ольги, суперсерьезной примы курса, и звонкую колоратуру Ленусика, обожаемой мужчинами за легкость характера и ненавидимой преподами за всю ту же легкость и пофигизм. Девчонки увлеченно гадали, зачем я приперлась в Москву и не пропустила ли мимо ушей, что Эдик Петров и Димка Гольцман ставят собственный мюзикл. Ирка-то Гольцман надеется, что я дам бабла, а попросить нормально не умеет.
Мимо ушей пропустила, каюсь. Вычленить что-то внятное во многоголосом трепе, да под громкую музыку, крайне сложно, да и меня больше интересовала Катька и ее ансамбль «Барокко», чем Ирка и ее непризнанный гений.
— Что, прямо мюзикл? — отозвалась я, подходя к умывальникам, где Оля с Ленусиком наводили марафет.
— Ага, — Ленусик повела на меня свежеподкрашенным глазом. — Прикинь, Петров заделался режиссером, сняли какой-то полуразвалившийся ДК в Жуковском, понабрали невесть кого по объявлению, репетируют уже третий месяц.
— И что ставят?
— Хрень, — отрезала Ольга. — Ты ж знаешь Гольцмана, мастер лапши на уши.
— Ничего подобного! Гольцман — отличный композитор, хоть и дебил, каких поискать. А вот Петров… короче, три жида в два ряда, а не мюзикл. Ни продюсера, ни бабла, одни завтраки.
— А, то есть вы петь у них отказались, — я подставила руки под ледяную воду, а потом ею же и умылась, наплевав на остатки макияжа. Охладиться важнее.
— Завтраками сыт не будешь, а нам за квартиру платить, — фыркнула Ольга.
— Так хрень или денег не платят? — мне в самом деле стало интересно.
— Да кто будет работать задаром-то? Петров и Гольцман — не Джеральд и Хъеденберг, — Ленусик докрасила второй глаз и обернулась ко мне. — Слушай, Тишка, а ты бы взяла да сходила на репетицию. Вдруг Ирка права, и не такая уж хрень.
Я пожала плечами:
— Ну, я вряд ли пойму, полная хрень или из этого можно что-то сделать.
Правда, я знаю кое-кого, кто точно поймет, и даже способен из любой хрени сделать конфетку. И между прочим, этот кое-кто уже наверное вышел на сцену.
— Ехать ради Ирки Гольцман в Жуковский? — передернула плечами Ольга и хотела сказать что-то еще, но я уже мысленно была в общем зале, где Бонни пел… что?
— Прости, Оль, я — в зал.
— Ага, пошли еще танцевать! Тут та-акие мужчины! — Ленуська тут же переключилась на действительно важное, подхватила меня под локоть и потащила прочь. — Тишка, а какой он, твой лорд? У него правда стоит только на бабло?
Я чуть не заржала в голос. У Кея — только на бабло?! Ага, щас!
— А, снова Ларка свистит! — обрадовалась Ленусик. — Я ей так и сказала, не может быть такой красавчик без яиц, вот! А у него свободные друзья есть? Познакомь! Интересно же!
— Правда ли, душа моя, у эльфей по два хера, — пропела я строчку из пародии, и мы с Ленкой дружно рассмеялись и так, смеясь, вывалились в зал.
В зале творился дурдом со светомузыкой. Реальный дурдом, как на концерте группы «На-на». Конечно, контингент столпившихся перед сценой тусовщиц был иным, девочки постарше и посостоятельнее, но в целом… м-да… и как мне через эту толпу пробираться?
Дурдом творился, разумеется, под чутким руководством больного ублюдка. Он чертовски органично смотрелся на сцене — полуголый, босой, в ошейнике, без грима и с арией «Это не по-цыгански». От его божественно-хрипловатого голоса сносило крышу у всех, независимо от пола и возраста. Сила искусства, мать его. Ему и раздеваться не надо, чтобы на него дрочила минимум половина дев и четверть мужчин в этом зале.
— Ух ты, офигеть! — выдала стандартную реакцию Ленусик. — Сам Джеральд!
И потянула меня к сцене. Но к сцене мне не хотелось, и слушать восторги Ленусика — тоже. Поэтому я аккуратно вывернулась из крепкой хватки и, вместо того чтобы лезть в гущу восторженных девиц, ушла к барной стойке. Оттуда мне было прекрасно видно сцену и не слышно, как дамы обсуждают, каков Бонни в постели.
Хорош Бонни в постели. Бесподобен, мать вашу! Но только в моей постели!
— Роза, — послышалось рядом, едва я забралась на барный табурет у самого конца стойки, и передо мной очутился стакан цитрусового фреша с мятой. — Вам пришлась по вкусу «Касабланка»?
— О, да. «Касабланка» прекрасна, Алекс, — смотреть на Бонни мне нравилось куда больше, чем на владельца клуба, так что я не стала оборачиваться.
— Хотя наши мальчики, несомненно, не конкуренты мистеру Джеральду, — в его тоне проскользнула легкая грусть. — Если вам захочется отдохнуть от шума, у нас есть удобные комнаты.
— Кей… то есть Ирвин, ими пользовался, не так ли?
— Мне кажется, у вас с супругом прекрасное взаимопонимание, — дипломатично увильнул Алекс.
— Разумеется. У нас много общего, — невольно улыбнулась я.
«Я тоже люблю Бонни. Видишь, как много у нас общего», — я как наяву услышала непередаваемо нежные интонации с легким привкусом самоиронии. Кажется, я уже соскучилась по Кею, а ведь и трех суток не прошло.
— О, да… Дверь в торце коридора, — мне протянули тонкий серебряный браслет с круглой магнитной подвеской, как ключ от домофона. — Надеюсь, вам понравится интерьер.
— Почему-то я даже не сомневаюсь.
— Сегодня вы сделали гостям клуба потрясающий подарок. Благодарю вас, Роза.
— Право, не за что, — пожала плечами я, тоже глядя на Бонни. Мне хотелось добавить бессмертное «не виноватая я, он сам пришел», но я не так хорошо знакома с господином Семеновым, чтобы по-дурацки шутить. — Очень вкусный фреш, Алекс.