Гробовщик. Дилогия (СИ)
– Так он живой? – удивился молодой.
– Костик Решка в свой первый поиск только потому уцелел, что, когда они всей тройкой уже за мужиком этим зашагали к поляне, где артефактов – хоть лопатой совковой в тачку грузи, разглядел у проводника два сквозных отверстия в голове. Ветер как был, и у него капюшон с головы сдуло. Вот и увидел Решка, что у мужика сквозь башку Луна просвечивается, – сказал железнозубый, заворачиваясь в бушлат. И, меняя тему, продолжил. – Ты первый дежуришь. Через три часа меня разбудишь.
– Что же он остальным не сказал?
– А про остальные ему, типа не поверили. Хотя я думаю – брехал Решка, – ухмыльнулся толстяк, тоже начиная устраиваться на ночлег. – Побоялся он, вдруг бы упырь этот его услышал! Отстал потихоньку и дёру дал.
– Как же это – Луна просвечивалась? – не успокаивался молодой. Он был здорово напуган. Так и зыркал в темноту, куда не доставал свет костра. Никак не мог отойти от рассказанной истории. – Разве такое может быть?
– А так, – ухмыльнулся толстяк, тоже начиная устраиваться на ночлег. – Добро пожаловать в Зону, если ты этого еще не понял.
2. Запах смерти и жареной картошки.– Ну, Алеся – нет слов, – сказал Кораблёв невнятно. И, заслав в рот новую ложку жареной картошки, ещё более неразборчиво добавил. – Вкуснотища!
Леська, сидевшая рядом, покраснела от удовольствия. Это она приготовила. Хозяюшка.
Лёшик, от картошки отказался и довольствовался лишь тушёнкой, щедро намазанной на ломоть хлеба. Торопливо жевал, качая ногой в сандалике. Вот-вот должен был прийти Генка. Тот в последнее время что-то зачастил к нам.
Закончив ужин, я поблагодарил ещё раз Алесю и вышел на крыльцо покурить. Кораблёв увязался за мной. Какое-то время мы, молча, пускали дым в вечернее небо. Я ждал. Не зря же Кораблев попёрся в такую даль. Не из-за жаренной картошки, в самом деле.
– Я тут одного бродягу подобрал. Покойника практически, – наконец заговорил ученый. – Ты бы его посмотрел…
– А что с ним не так? – спросил я.
Однажды, сдавая ему очередного пострадавшего в аномалии, я возьми и брякни про пациента кое-какие подробности, про которые неоткуда было мне знать. И сам бродяга проболтаться не мог, потому, как был не в состоянии.
Вот тогда и всплыла моя способность видеть людей насквозь. Кораблев, помнится, в тот раз остался к этой фишке равнодушным. Но, гляди же – не забыл.
-
– Интересный такой пациент, – продолжил рассказывать Кораблев. – Стал я с ним разбираться, и оказался этот бродяга настоящим феноменом для Зоны. В том смысле, что не от аномалии он пострадавший, и в огне не горевший, и в кислоте не превший. И даже не пулей застреленный. Ему в плечо был сделан укол редкого растительного яда. Наподобие кареуры.
– А он стоял и ждал? – удивился я. – Или его держали? Разве что сонному… Так не проще ли его было придушить или ножом? Где ты его подобрал?
– Не я. Мне его Ерема притащил. Еле теплого. Сказал, что случайно нарвался где-то на юге. Ну, ты же знаешь Ерёму, из него лишнего слова клещами не вытянешь.
Я, действительно, знал.
Ерема – это кровосос у него на побегушках. Кораблев как-то ампутировал бедолаге мертвый, практически гнилой глаз и тем спас от гангрены. Заодно, вылечил его от наркомании. Как оказалось, этих тварей, прежде, чем выпустить в поле, плотно подсаживают на героин. Чтобы далеко и долго не бегали. Вот Ерема у доктора и остался.
Что же касается слов… Я до этого даже и не думал, что с кровососом можно о чем-то разговаривать.
– Мозг этому бродяге полностью спасти не удалось. Яд больно злой оказался – продолжил Кораблев. – Но даже с тем, что осталось, нужно бы разобраться. Да еще знать при этом, где он врет, а где правду говорит. Поможешь?
Я кивнул. История меня заинтересовала.
– Как стемнеет, выедем, – сказал я.
В это время за одним из домов мелькнула фигурка Генки. Лешка тоже увидел его и, вприпыжку, поскакал навстречу приятелю. Последний выброс не породил ни одной аномалии в нашей деревне, так что я за него особо не волновался. Оставив Кораблева дымить на крыльце, я тоже двинулся к Генке.
– Здравствуйте, дядя Немой, – поздоровался мальчик, заметив меня. – Послезавтра ближе к вечеру Выброс намечается. Так что будьте готовы.
Эк он ко мне: дядя Немой, да еще и на Вы…
Не хочет перед Лешкой мой авторитет ронять. И на том спасибо.
– Спасибо, – ответил я. – Буду.
– Лешка, погуляй пока немного, – сказал Генка.
Мальчик обиженно хлюпнул носом и отошёл в сторону.
– Что-то спросить хотел? – продолжил Генка, переходя на «ты».
– Ты что задумал? – без предисловий спросил его я, закуривая. – Зачем голову пацану дуришь? Или скажешь, будто ты просто так – поиграть приходишь?
– А если и так? – буркнул Генка.
Я, молча, смотрел на него.
– Мне скоро надо будет уйти, – наконец сказал мальчик.
– Куда? – не понял я.
– Туда, – со злостью ответил Генка. – Ты же понимаешь, что Зону нельзя бросить без контроля. Нужно на кого-то оставить это хозяйство. Ты не потянешь, староват уже, мозги закисли. Нужен ребёнок от восьми до тринадцати лет. Не Леську же мне нужно было выбирать.
– Так вот для чего они тебе понадобились! – понял я. – Ты ведь давно знаешь, что уйдёшь! А заливал мне, мол, пожалел. Мол, там, снаружи, они мучились, а тут жить будут…
– Ничего я не заливал! – взорвался Генка. Обернулся на встревоженного Лёшку и, уже тише, продолжил. – Ничего я не заливал. Если хочешь знать, ребята сюда попали не по моей воле. Серёга Балон из Восточного лагеря попал в засаду возле Кошовки, аккурат у моста через Припять. Кто стрелял – неважно. Важно, что словил он три пули. Побежал. Чтоб отстали, решил скинуть рюкзак. А перед этим достал из него первый, какой попался, артефакт. Чтоб не пустой был. Он же ещё надеялся в Лагерь вернуться. Бежал пока не упал в каких-то кустах. Сознание потерял от потери крови. А перед смертью в бреду вспомнил родные места: он родом был из Свердловска. Артефакт, как ты уже догадался, «Золотая рыбка», воспринял этот мыслеобраз, как команду к перемещению. Серёгу и выбросило прямо под ноги Лёшки с Алеськой.
Генка замолчал, переводя дух.
– А они как сюда переместились? – спросил я.
– Вот ты у них спроси, – ехидно ответил мальчик. Он уже пришел в себя.
– Откуда ты все это знаешь? – спросил я.
– Я все знаю, – буркнул этот зазнайка. И глядя на мое недовольно лицо, добавил. – Ну, разведал. Поспрашивал кое-кого. Надо же мне было знать, как их в Зону занесло?
– И все равно, ты врал… – упрямо сказал я.
– Они хорошие, – перебил меня Генка. – И Лёшка, и Алеся.
На последних словах он покраснел. Или это мне показалось?
– Но что мне делать? – продолжил Генка. – Где искать замену? Еще кого-то из детей сюда заманить?
– А по-другому никак? – спросил я.
Мальчик, молча, помотал головой. Я чертыхнулся.
– Когда ты уходишь? – спросил я.
– Через два месяца.
Я снова чертыхнулся.
– А что с Алесей будет?
– Ничего, – пожал плечами Генка. – Будут друг к другу в гости ходить. А чтоб никто сестрёнку не обидел, Лешка деревню так артефактами обложит – ни одна тварь не прошмыгнёт. Я научу.
– Скоро уже? – подал голос Лёшка, переминаясь с ноги на ногу.
Генка вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой, мол, иди.
А сам глубоко затянулся почти докуренной сигаретой, глядя в след удалявшимся мальчикам. Криво усмехнулся. Сплюнул.
Всё бы ничего, но в будущем, которое нарисовал этот непонятный пацан, не было места для искорёженного Выбросом, кривобокого и горбатого мутанта по имени Гробовщик.
К дебаркадеру мы с Кораблёвым приехали, когда уже смеркалось. Берег, к которому этот плавучий двухэтажный дом был намертво причален, всё больше обрастал какими-то развалюхами, от которых тянулись друг к дружке деревянные мостки и лестницы.
Пока я распрягал Здоровяка и Малого, учёный сходил в одну из построек, там что-то взревело, запахло соляркой, и берег осветился редкими огоньками лампочек.