Гробовщик. Дилогия (СИ)
Никто не ответил и он продолжил:
– Представляете, подходит как‑то утром президент Эр‑Эфии к зеркалу, а в нём я отражаюсь.
– Ну, это уж врядли, – невесело засмеялся Пыж. – С твоей рожей выше Туркменистана никуда не пустят.
– На свою посмотри.
– Уверен, что именно президент? – спросил Баркас задумчиво. – Сказано же было: те, кто решают. А когда и что решали президенты?
Он помолчал, потом спросил у Пыжа:
– Страшно?
– А тебе будто бы – нет! – сказал Пыж.
– Не переживай! – хлопнул Баркас его по плечу. – Это не больно. Ты будешь, как будто нарисованная фигурка: вырежут из одной картинки и приклеят – в другую.
– А тебе откуда знать, больно это или нет. Кто у картинок об этом спрашивал?
– Вот и у тебя никто ничего спрашивать не станет: щёлк ножницами – и ты уже во главе Пиндосии.
– Щелк! – передразнил Бек. – Если бы так. Нам же ещё и биографию перереклеят! Хорошо, хоть память оставят.
Он зябко повёл плечами. Достал последнюю сигарету из пачки, прикурил…
– …Так что получается: нас сотрут из одного места, а потом нарисуют в другом?
Монолит перевёл зеркальные зрачки на Пыжа задавшего вопрос.
– Копирование личности – аморально! Будет осуществлёна только темпорально – событийная подгонка под нужный результат. При этом ваша личность останется неизменной, включая все навыки и память последних событий. Прибавится только опыт и знания за перепрожитые, так сказать, годы.
– То есть мы проживём жизнь заново и подругому?
– Уже прожили, – Баркасу показалось, или по лицу Лёшки‑Монолита проскользнула усмешка. – Вы уже четверо самых могущественных правителя планеты. Вам осталось только слиться с ними личностями.
– Настоящее изменило прошлое? – спросил Баркас.
– И что такого? Причинно‑следственные связи работают в обе стороны. Как в математике: есть деление, и есть умножение.
– И зачем было такой огород городить? Нельзя было, что ли как‑то это всё проще оформить? – спросил Бек. – Вообще, почему мы? Никого не нашлось достойнее?
– Потому что вы избранные.
– И кто же нас избрал? – спросил Пыж.
– Не тупи, – ткнул его локтём Бек.
И тут впервые подал голос Гробовщик:
– Алеся обо всём знала?
Ни один мускул не дрогнул на «лице» Монолита, но все почувствовали неприязнь, с которой он ответил Гробовщику:
– О конечной цели – да. О методах воплощения – нет.
Гробовщик помолчал, обдумывая услышанное, потом спросил:
– И какова же конечная цель?
– Люди будут жить долго и счастливо, – ответил Монолит. – Те, что останутся…
Бек погладил лысую голову, сказал:
– Жаль, что водки нет. Выпили бы «на посошок».
Пыж посмотрел в потолок, будто силясь рассмотреть в невообразимом далеке огромную каменную глыбу, которая через тридцать лет прихлопнет всё человечество. Или не прихлопнет.
– Вот будет прикол, когда окажется, что ничего там не летит, – сказал он. – Или наоборот – летит, но вмажется в Землю в любом случае.
– Тому, кто может время отматывать назад, я думаю, ничего не стоит изменить траекторию какого‑то там булыжника, пусть он и величиной с полуостров Таймыр, – сказал Бек. – Хотя это – натуральнейший шантаж: или вы уничтожите две третьих человечества, или я уничтожу всех! И как я на всё это подписался?
– Монолит он такой, – подал голос Гробовщик. Он сидел на чьём‑то рюкзаке и, задрав рваную штанину, снимал с ноги бинт, пропитанный черной коростой.
– Никогда не думал, – продолжил он. – Что Высший разум окажется такой скотиной.
Он покачал головой, сказал сокрушённо:
– Леська, Леська, какая же ты дурочка!
– Она не виновата! – горячо вступился за девушку Пыж. – Она же хотела, как лучше. Вот и загадала желание. Кто ж знал, что исполнять его будет эта… Этот…
– Исполнять его будем как раз мы, – усмехнулся Баркас. – И суждено нам стать величайшими злодеями в истории человечества. Шесть миллиардов трупов – такое никто ещё не устраивал.
– Ну, так давайте сейчас договоримся, кого станем мочить, а кого прибережём. Я предлагаю… – начал, было, Пыж, но его перебил Баркас.
– Договариваться потом будем, – сказал он, нервно потирая ладони. – И не один раз, будь уверен. Ещё тошнить от всех этих переговоров будет. А пока мы ещё не стали сволочами, каких не видывал белый свет – давайте просто посидим. Молча.
Но и посидеть в тишине им долго не дали.
Мелко, потом сильнее и сильнее, затрясло. Все подскочили на ноги, испуганно озираясь, глядя, как отскакивают остатки плитки от пола, как сам пол идёт трещинами, и как сквозь эти трещины, будто живые, лезут наружу, словно прорастают, четыре железнодорожные узкоколейки, уходящие каждая в свой тоннель.
Не успела опасть пыль, от которой у всех заслезились глаза, а Бек стал безудержно кашлять, загудело, застучало, и в комнату с четырёх сторон вкатились по инерции четыре небольшие конструкции, похожие на мотодрезины. Вкатились и остановились, уткнувшись в тормозные барьеры, которыми заканчивалась каждая узкоколейка.
– Я так понимаю: кареты поданы? – спросил Баркас. – Ну, и кому какая?
Все конструкции были одного типа. Вроде открытой вагонетки на колёсах. Различались они только цветами. Борта одной были покрыты краской какого‑то ржавого цвета, у другой – сквозь грязные разводы и пыль виднелась белая покраска, третья была иссине‑черной. Последняя вообще имела борта из толстого мутного стекла.
Гробовщик чуть не засмеялся в голос.
– Конь бледный, конь вороной, – пробормотал он себе под нос. – У него ещё и чувство юмора есть!
– Без разницы кому в какую садится? – спросил Пыж.
Он потянул за ручку дверцу черной мотодрезины, раздался противный скрип. Дверь распахнулась. Внутри кроме коричневого дерматинового сидения ничего не было. Пыж поколебался, заходить или нет, оглянулся на остальных и остался, пока, стоять рядом.
Баркас, молча, потянул на себя ближайшую, ржавого цвета, дверь, та с лёгкостью открылась.
– Стеклянную или белую? – спросил Пыж у Гробовщика.
Тот безразлично пожал плечами и подошёл к двери из толстого стекла. Открыл: всё то же потёртое сидение из коричневого дерматина.
– Ну что – по коням? – спросил Бек. – Встретимся в другой жизни в Куршавеле?
Пыж вдруг, не стесняясь, заплакал. Слёзы скатывались по запылённым щекам, оставляли на одежде тёмные влажные пятна…
…Баркас тоже тогда заплакал. Это было так неожиданно, что все оторопели. А он обнимал Зину и скрежетал зубами, чтобы сдержать рыдания. Рядом топтался смущённый Лёшка. Когда Монолит его отпустил, парень рухнул на пол с двухметровой высоты. Свернулся калачиком в страшном приступе кашля. Долго приходил в себя, пытаясь встать на ноги. А когда, наконец, поднялся, сказал одно только слово Баркасу:
– Пора.
И сплюнул кровавой слюной на пол.
Вот тогда этот убийца, которому были не страшны ни Бог, ни чёрт, заплакал.
– Не плачь, – вслух попросила его Зина.
Баркас сгрёб её в охапку, обнял, шморгая носом. Потом, будто опомнившись, поставил девочку на ноги, подвёл к Лёшке.
– Ты уж смотри, – сказал он парню. – Теперь ты за неё в ответе.
Парень серьёзно кивнул.
– Пойдём? – он протянул Зине руку. Девочка посмотрела на него снизу вверх, обернулась на Баркаса.
«А ты, дяденька?».
– Иди, – сказал ей тот, вытирая слёзы рукавом. – Я приду. Только попозже. Доделаю дела и приду.
– Так вот, как это выглядит со стороны, – пробормотал Гробовщик.
Лёшка с девочкой двинулись к зеркальной стене, но у самого Монолита парень замер, медленно, будто к чему‑то прислушиваясь, обернулся.
– Монолит просил передать, что, если вы сделаете всё, как надо, он откроет для вас дверь на Ту Сторону. Только выполните всё, что он просил, и дождитесь сменщика.