Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

В домике было тихо. Чем-то завешенные изнутри окна не пропускали света. Вдруг Киттлер заметил сверкнувший в той стороне огонек сигареты. «Кто-то из партизан курит на посту», — подумал он и, придерживая руками велосипед, двинулся по тропинке.
На куче соломы, сложенной возле стенки сарая, рассмотрел фигуру человека. Тот сидел, повернувшись в сторону села, изредка затягивался сигаретой и не замечал Киттлера.
— Добрый вечер! — окликнул его Иозеф.
Человек вздрогнул, вскочил на ноги, громко, испуганным голосом крикнул «Хенде хох!» и больно ткнул в грудь Киттлера стволом автомата.
«Засада!» — молнией промелькнула страшная догадка. Киттлер поднял руки. Велосипед с грохотом упал на землю. Из-за сарая выскочили еще трое, бросились на Киттлера, сбили с ног и, плотно зажав ему рот, втащили в избушку.
В бледном свете керосиновой лампы Киттлер рассмотрел двух сидящих справа в углу офицеров. Один из них поднялся, шагнул навстречу. Два белых зигзага и серебристые квадратики сверкнули на черных петлицах.
«Эсэсовец. Гауптштурмфюрер», — успел только отметить про себя Киттлер, как страшный удар кулаком в лицо отбросил его к стенке.
Толстые очки вдребезги разлетелись, осколок стекла врезался в бровь, кровь залила глаза.
— Вер бист ду? Партизан? — медленно, как бы издалека, дошел до его сознания первый вопрос гитлеровца.
Киттлер тряхнул головой, открыл глаза и, как сквозь розовый туман, увидел еще одного человека. Избитый, окровавленный, сидел он за столом возле стены. Это был Вася Жеребилов. Руки его были положены на крышку стола, и в каждую из них был вбит штык…
— Я учитель из села Горные Елени, — медленно, обдумывая каждое слово, заговорил Киттлер по-немецки, сознавая, что от того, что он сейчас скажет, зависит его жизнь. — Я приехал к пану Маклакову купить яичек. У пана Маклакова много кур и всегда…
— Маклаков давно сдох! — заорал эсэсовец. — Ты пришел на связь к Крылову. Где сейчас Крылов?
— Какой Крылов? Я приехал к пану Маклакову. Я не знал, что он умер, — твердил Киттлер.
Тщательный обыск ничего не дал. Кроме бумажника, в котором были только паспорт, фото жены с сыном на руках и несколько десятков оккупационных крон, в карманах Киттлера ничего не было. Он был очень осторожен и никогда не делал никаких записей, всецело полагаясь на свою память.
В сенях солдаты осматривали велосипед Киттлера. Один из них внес в комнату пустой кожаный портфель, снятый с багажника. Иозеф подкрепил свою версию объяснением, что в портфель он собирался упаковать купленные яички.
Гауптштурмфюрер ткнул в руки Киттлера маленький, сшитый из ученической тетради блокнот, весь исписанный химическим карандашом, и приказал перевести, что там написано.
Это был дневник Жеребилова. Иозеф полистал странички дневника и вернул его гитлеровцу, заявив, что он не знает русского языка.
Учителя поставили в угол, лицом к стене, и снова принялись за Жеребилова.
Это, собственно, был не допрос, так как никто из немцев не говорил по-русски. Это было дикое, зверское издевательство над человеком.
Слушая страшную возню за спиной и редкие стоны Васи, Киттлер обливался холодным потом. Он был ошеломлен несгибаемым мужеством, силой духа этого человека.
Казалось, не будет конца этой ужасной ночи, но и ей пришел конец.
На рассвете Жеребилова и Киттлера отвели на станцию Замрск и с первым поездом отправили в Хрудим, в управление хрудимской охранной полиции. Туда же вскоре прибыл шеф пардубицкого гестапо штандартенфюрер СС Ганс Фрич. Еще бы — впервые в руки пардубицких гестаповцев попался живой партизан!
Василий Семенович Жеребилов.
Два гестаповца подхватили Жеребилова под руки и повели следом за шефом. Киттлер был оставлен в Хрудиме. Целый день его снова допрашивали, наводили справки и, очевидно, поверив выдуманной им версии, отпустили.
 
Жеребилова гестаповцы втолкнули на заднее сиденье легкового автомобиля, сами уселись по бокам, зажав его с двух сторон, и машина помчалась. Впереди рядом с шофером покачивалась тяжелая туша Фрича.
Вот уже и краевой центр Пардубице.
Черный «мерседес» резко затормозил у бровки пустынного тротуара. Прохожие стараются обходить это место стороной, не задерживаются возле страшного особняка.
Жеребилова ввели за Фричем в просторный, залитый солнцем кабинет. До блеска натертый пол укрыт пестрым пушистым ковром. В глубине кабинета огромный черного дерева полированный стол.
За столом — кресло с высокой резной спинкой, над ним, в простенке, большой, до потолка, портрет фюрера. Спереди к письменному столу приставлен продолговатый столик. По бокам пара стульев для «посетителей».
Фрич уселся в свое кресло, внимательно, как бы собираясь с мыслями, посмотрел на Жеребилова, нажал кнопку звонка.
Сразу же без звука распахнулась тяжелая, обитая кожей дверь, и на пороге замер гестаповец.
— Вернулся Генрих? — спросил Фрич.
— Только что сообщили из Голице, герр штандартенфюрер, что в кустах у дороги обнаружены трупы штурмбанфюрера Генриха Ашенбреннера и врача Праузе. Автомашина сожжена. Труп шофера Дилле не найден.
— Зо-о! — процедил Фрич, уставившись долгим, прицеливающимся взглядом на Жеребилова. — Так. Найдите этого, как его, Гроха и доставьте сюда. Быстро!
— Сейчас придет врач, — вдруг правильно по-русски сказал он Жеребилову. Вам сделают перевязку. Потом отдохнете, будете спать. А сейчас извините меня. Посидите. Можете курить.
Изредка взглядывая на Василия, он стал просматривать его дневник.
Вскоре появился врач. Запыхавшегося старичка с чемоданчиком в руках втолкнули в кабинет.
— Ах, господин Грох, — Фрич вышел из-за стола, — рад вас видеть. Извините, что снова пришлось побеспокоить. Прошу сделать перевязку и оказать помощь этому несчастному.
На Васю страшно было глянуть. Разбитые, запекшиеся губы, заплывший глаз, надорванное ухо. Кисти рук обмотаны серой тряпкой.
Трясущимися руками Грох обмыл и забинтовал Васе голову. Когда стал отдирать от руки присохшую тряпку, Вася потерял сознание.
Фрич заволновался:
— Немедленно укол! — зашипел он на ухо врачу. — Если он сдохнет, я с тебя шкуру спущу.
После укола Вася очнулся. Врачу было приказано на всякий случай находиться тут же, в кабинете.
Фрич велел принести кофе, бисквиты. Сел за стол напротив, придвинул Васе чашечку с черной пахучей жидкостью.
— Пейте кофе, — беря свою чашечку и с удовольствием причмокивая, говорил он. — Я знаю, что русские больше любят чай. Я долго жил в России. Но все же предпочитаю кофе. Чудесный напиток. Освежает, бодрит, восстанавливает силы. Берите тогда сигареты. Ах, вы не курите? Извините, как ваше имя? Кто вы?
— Я человек, — отчетливо произнес молчавший до сих пор Жеребилов.
— Гм… Человек! Человек — это звучит гордо. Так, кажется, пишут в ваших книгах? Но это же не для всех убедительно. Вот я сейчас просмотрел ваши записки и вижу, что вы разумный, культурный человек. А умный человек больше всего ценит свою жизнь. Только дикарь и зверь не знают ей цены. Тем более сейчас, когда война приближается к концу. Сейчас главное — выжить, выжить! Вот видите, что сделали с вами из-за вашего упрямства. Я, правда, не сторонник таких мер. Предпочитаю договориться. Мне от вас много не нужно. Скажите только, кто из чехов в селе Рзи помогал партизанам, и вы будете жить. Ну?..
 
— Ничего я вам не скажу, — тихо проговорил Вася и встал, как бы подчеркивая этим, что пора кончать разговор.
— Нет, ты мне все, все скажешь, сволочь! — взревел Фрич, вскакивая, и выплеснул остатки кофейной гущи в лицо Васи. — Ты будешь ползать на коленях и умолять, просить передышки, просить хоть минуту жизни. И это будет сейчас, сейчас… Хюбл! Хюбл! — завопил он с пеной у рта.
Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались два гестаповца.
— Хюбл! — визжал Фрич. — Взять эту падаль и выжать из него все, все!