Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Генерал продолжал изучающе смотреть на Фёдорова. Этот землеустроитель живёт эмоциями мирного человека. Всё мерит мерками житейскими. Он далёк от официальной оценки обстоятельств. Возможно, не знает указаний Центра об очистке приграничных областей и полосы отвода железных дорог от социально опасных элементов. Оправдывает ли всё это несдержанность? Фёдоров нарушает элементарную воинскую дисциплину!.. И всё же, все же… У него не близорукое сердце, у этого волгаря! Сердечный человек, руководствуется своей совестью в любой обстановке. Достоинство и честь дёшево не отдаст. И отдаст ли?.. А как быть ему, генералу?..
— Материалы по Заиграевой пришлите в Читу нарочным! — заключил Чугунов.
Семён Макарович мысленно обвинил Голощёкова: провокатор! Рушилась вера в справедливость. Гибло его представление о Тарасе Григорьевиче как о достойном уважения коммунисте. Фёдоров считал неотвратимым обратиться в военную прокуратуру с протестом и любой ценой вырваться на фронт.
— Офицеры, свободны! Васин, останьтесь! — Чугунов в раздражении ходил по комнате.
Фёдоров не мог успокоиться. Он представлял себе, какими глазами будет глядеть на него, советского офицера, Петька Заиграев, как с презрением подожмёт губы Маргарита Павловна. А каково Агриппине Петровне? За что ей такой довесок к горькой судьбе? И от самого себя куда деваться?..
В соседней комнате Голощёков задержал Фёдорова.
— Ты, кореш, охолонь! Чем не нравится тебе Распадковая? Чем лучше фронт? — Голощёков закурил трубку и по комнате поплыл аромат «Золотого руна».
— Мне не нравятся ловкачи! — Фёдоров затягивал ремень на шинели. — У тебя всё?
— Нет, капитан! Нам пахать вместе, как бы ты ни лютовал, Сеня, агент за нами. — Вид у Голощёкова был победительный, будто бы вражеский радист уже изобличён и водворён за решётку.
— Чему радуешься, Голощёков?
— Ну, не надо, дорогуша! Слюнтяйство оставь за порогом «Смерша». Вот, завяжу узел, и ты вынужден будешь отказаться от газогенератора: шофёр Ступа под наблюдением! Придётся казённые сапоги по грязи бить! — Голощёков засмеялся и глаза под очками утонули в пухлых щеках.
— Ты же подводишь генерала! — сказал Фёдоров.
— Чугунову нужна была зацепка? Нужна. Зря, что ль, он сидит в Распадковой? Он получил зацепку. А что из этого выйдет, наблюдения покажут. Он доложит по начальству: был на месте, принял меры!
— Везёт тебе, Яков Тимофеевич! — с иронией заметил Фёдоров.
— Везёт тому, кто сам везёт, запомни, Сеня! Пусть Зверев не шпион. Но почему у него красный загар? Почему он навязывает дружбу шофёру, причастному к базе? Вот и оцени сам. Считаю: тут попадание в яблочко!
— Трепло! — Фёдоров всё ещё не мог успокоиться. — А Заиграева чем тебе насолила? Чего к ней-то прицепился?
— Мне-е?! Ну-у, ты пузырь, Сеня! Государству она мешает! Понял? Социально опасный элемент! Если хочешь знать, она у здешних ребят на учёте давно как потенциальный преступник. После побега Кузовчикова — яснее ясного!
— Посему ты поселил меня в соседи к ней?
— Не отрицаю. Свой глаз всё-таки…
Фёдоров с надеждой поглядывал на дверь, за которой остались Чугунов и Васин: генерал даст ход рапорту! Голощёков выбил пепел из трубки в кадку фикуса. Повёл речь о предстоящем поиске радиста. Он считал, что агент будет вертеться, как вьюн без воды: документы у него фальшивые!
— Проколется! Как наставляет наш генерал? Только глубокие знания, основательная подготовка, постоянное, планомерное изучение противника могут привести к искомой истине.
— Подкован ты на все четыре ноги, Яков Тимофеевич. Не мне, сирому, чета! — Фёдоров убедился, что ответа от генерала он не получит немедля, стал собираться. — Среди чиновников, заметь себе, старший лейтенант, нет столетних. Интриги сводят их до срока в могилу! И насчёт истины можно поспорить. Она тогда для тебя истина, когда сам её добудешь, а не уловишь в словах начальника.
Домой Фёдоров попал после полуночи. На цыпочках пробрался в свою клетушку. Ввернул лампочку под самодельным абажуром из старой газеты. Отсыревшая шинель давила плечи. Кинул её на диван. На столе конверт: из Куйбышева! Торопливо распечатал. Выпал листок с машинописным текстом. Между печатными строками, по заранее пробитым точкам, от руки фиолетовыми чернилами:
 
 
«Красноармеец Фёдорова Людмила Карповна… Смертью храбрых 17 октября 1944 года в 200 метрах южнее фольварка Замосць в братской могиле…».
 
Жёлтые круги поплыли в глазах. Семён Макарович пластом рухнул на диван, на серую шинель солдатского покроя…
В субботу 4 ноября 1944 года в Забайкалье буранило. Распадковую затянуло серой пеленой. По развалу сопок крутило низкие тучи, гнало белое крошево и вдоль заборов загорбились первые намёты снега.
Фёдоров после извещения о гибели Людмилы ходил сам не свой. Он помогал сапёрам проверять миноискателем складские помещения. Тут его и настиг посыльный.
— Товарищ капитан, приказано прибыть вам к начальнику гарнизона! — откозырял и был таков.
Фёдоров увидел в затишке газогенератор. Поспешил к нему.
— Не могу! — Опанас вытирал ветошью замазученные ладони, виновато глядя на капитана. — На разрядных грузах.
— Во как нужно! — Семён Макарович чиркнул себя по горлу.
— Хиба по старой дружбе. — Опанас почёсывал затылок, отворачиваясь от буранистого ветра. — Сидайте, будь ласка!
Фёдоров подобрал полы шинели и — в кабинку.
Опанас вертел руль, пытаясь удержать «коломбину» в колее. Фёдоров хватался за скобу перед собой, чтобы не удариться о передний щиток. Ступа разговор издалека завёл:
— Откуда деньгу люди гребут? Ну, скажем, слюсарь…
— Ты о чём, Опанас?
— Есть тут людына. На «Механлите», в артели. Був у него. Царский паёк на столе. Звидкиля? Га? — Вишнёвые глаза Опанаса с хохлацкой хитринкой посматривали на Фёдорова. — Премию выдали! За дурачка мэнэ считает! Пре-емия!
— Он тебя в гости, а ты — в подозрение. Не по-дружески выходит.
— Двоюродный тын нашему плетню — вся дружба! А водка за какие вареныки?
— Ты меня спрашиваешь? — рассмеялся Фёдоров.
— Какие тут смешки! На толчке пятьсот карбованцев за пляшку. А ця промова: «Живи, пока живётся!», «Про када-сь наслухався!».
— Ну, Опанас, бесшабашный человек попался…
— Пальцы крючком. Глаза кабаньи. Хохоток с душком яким-то…
— Как фамилиё твоего царя?
— Киреем звать. Бодай его лыхо — не спросил фамильё! Кирей да Кирей.
— А ты спроси, товарищ Ступа! И к хохотку прислушивайся почутче. Уловил, товарищ Ступа?
— Думка ваша приёмна, товарищ капитан. А чого вы сумны?
— Не грусть, Опанас, горе душит!
— Жинка? — Шофер сбросил газ, притормаживая в размыве на спуске.
— В Польше…
— Ну, що ты зробышь?! — Опанас с силой нажал педаль — «коломбина» уросливо рванулась. — На каждом шагу — недоля! Ну, гады! Ну, фрицы!
Подъехали к штабу гарнизона в молчании. Фёдоров спрыгнул и поднял руку в знак благодарности.
— Думку вашу понял. До побачення!
У начальника гарнизона — полковника танковых войск — находились командиры и замполиты военных строителей, железнодорожники, офицеры комендатуры отдела передвижения войск, начальник политотдела спецчастей гарнизона. Разговор шёл о начале заполнения новых хранилищ военным снаряжением. Обговаривался график подачи грузов и сроки приёма в эксплуатацию новой ветки на базу.
— Товарищ капитан! — Начальник гарнизона обратился к Фёдорову. — Всякие радиоштучки, о которых наслышан гарнизон, вблизи новых арсеналов, сами понимаете, недопустимы!
Требование уместнее было бы адресовать гарнизонному уполномоченному отдела «Смерш», но Семён Макарович возражать полковнику не стал.
 
— Мне ясно!
— А мне — не очень! Конкретные действия?
Поднялся Голощёков, найдя необходимым восстановить служебную принадлежность.
— Активности агентуры врага не замечено. Поиск появившейся было в эфире радиостанции в районе Распадковой, вверенной по службе мне, ведётся непрерывно пеленгатором. Контакт держим с территориальными органами НКВД и НКГБ.