Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Оперативно-розыскные материалы для прокурора готовит старший лейтенант Голощёков. — Чугунов поднялся, считая совещание законченным. — Вам, Васин и Фёдоров, — сбережение стройки и тайник в тайге! Поеду к наркому госбезопасности, попрошу оказать вам всемерную помощь.
Старший лейтенант Голощёков в считанные дни словно слинял во всём облике. Ни прежнего лоска, ни благодушия показного, ни наигранного панибратства. Глаза выцветились старым пеплом. Трубка гасла поминутно. У него не хватало терпения разжигать её и он держал её в зубах потухшую.
Вызванные с гауптвахты виновники сперва твердили, как заученное: арестант утоп! Голощёков предъявил им одежду и сапоги, переданные ему из милиции. Солдаты опознали всё.
— Выходит, не утонул шпион. Вы сознательно упустили его?
— Видит Бог, неправда это! — Пожилой солдат замахал руками. Челюсти его задрожали, как после удара. — Не было сговору!
— По закону военного времени полагается расстрел!
Солдат скис окончательно:
— Как же… у меня трое… смилуйтесь! А ты что молчишь, раззява? — накинулся он на губастого напарника. — Слышишь, куда гнётся планида? Речист был с арестантом: «распыл», «к стенке». Сами теперь вот в распыл…
Губастый переминался безмолвно с ноги на ногу. Поскрипывали его расшнурованные ботинки. Рыхлое лицо покрылось серым налётом. В больших глазах заледенел страх.
— Кровью искупите свою вину перед Родиной! — Голощёков закончил протокол и указал солдатам, где поставить подписи.
Конвойный увёл их снова на гауптвахту гарнизона.
Яков Тимофеевич в волнении чиркнул колесиком зажигалки, раскурил трубку и задумался надолго. Ведя опросы, составляя протоколы, он никак не мог отделаться от предположения, что убежавший агент выведал в гарнизоне какие-то секреты и, вернувшись в Харбин, выложит их японской разведке. Тогда последует… Что последует, Голощёков и думать страшился. Он хмуро смотрел на появившегося в кабинетике старшину Малахова. Этот хлюст виновен во сто крат больше, чем солдаты! Именно он ввёл агента в военную среду.
— Вы давно связаны со шпионом Петровым?
— Кто ж мог подумать… — Малахов чесал свою грудь, вороша помятую гимнастёрку. Глаза опущены к полу.
— Пудри мозги своей Муське! Органы «Смерша» располагают данными, что вы пьянствовали вместе с Петровым. Не отрицаете?
— Дак магарыч…
— Так и запишем. Позволяли шпиону бывать в казармах, гостинице офицеров, цейхгаузе?
— Дак работа плотника…
— Помолчи! Нарушил присягу, выдавая военную тайну! Сколько времени собирали шпионские сведения?
— Завертелся, закрутился…
— Раскрутишься в трибунале! — оборвал его Голощёков.
— Не тяни душу, старлей! — ожесточился старшина. — Трибунал так трибунал! Едино — на фронт!
— На фронт, чтобы к немцу податься? К стенке тебя, предателя! — Голощёков терял контроль над собой.
— Охолонь, Голощёков! — вызверился Малахов. — Не корчи из себя орла, если мокрая курица!
— Замолчи, гнида! — Голощёков сунул старшине протокол для подписи. Тот придирчиво прочитал и всё, где указывалось на якобы имевшую место измену присяге, вычеркнул.
— Напраслину не приписывайте!
Малахова увели. Голощёков выпил стакан воды. Покурил. Сложил ненужные бумаги и спрятал в сейф. Успокоившись, приказал впустить Анисью Трифоновну. Женщина робко переступила порог.
— Здравствуйте, товарищ командир!
— Садись, Плешкова! Посмотри внимательно, знакомы ли тебе эти вещи? — Голощёков положил на стол ватник, брюки, сапоги, изъятые милицией у бакенщика.
— Навроде, постояльцевы. — Анисья Трифоновна потрогала верхнюю пуговицу телогрейки. — Моя рука. Крестиком, суровьём, чтоб покрепчее. А ежли его, то чё?
— Не чё, гражданочка, а тюряга светит! — Голощёков оставил протокол, убрал вещдоки в шкаф, плотно притворил дверцы, — Вы способствовали проникновению шпиона на военный объект? Расскажите подробно!
— Ты чё, рожа красная? — подалась вперёд Плешкова. — Белены объелся, так иди да отрыгни!
— В твоём доме хранилось шпионское снаряжение! Не отрицаешь?
— Пугашь? Сын и муж кровь проливают, а ты пужашь?
 
— Вот-вот, муж и сын жизнью рискуют, а вы приютили врага!
— Приютила, баишь? — Анисья Трифоновна поднесла к пылавшему от возмущения лицу старшего лейтенанта свои руки, пошевелила узловатыми пальцами. — Шпала — пупок наружу пялится! Таскала не один год! А ты, срамотник, пугашь?! Да я отпишу мужу, возвернётся, тебя из-под земли вынет, мозгляк, и узлом завяжет, сопля ты зелёная!
— Гражданка, вы оскорбляете представителя власти! — Голощёков и в самом деле позеленел в приступе озлобления. Стукнул кулаком по столу. — Арестую и в каталажку к уркаганам!
— Чё?! Меня-а?! — Анисья Трифоновна расхохоталась. Дряблые щеки её тряслись. Щербатый рот — в распашку. Заслезились глаза. — Очнись, кочурик! Ты мух ловил, а тётка Плешчиха виновна? Жил — почёсывался, умер — свербеть стало пуще!
Женщина повернулась к столу, за которым писал протокол Голощёков, похлопала себя по мягкому месту.
— Чмокни сюда, ежли позволю! — Плешкова запахнула плисовую жакетку, сплюнула на пол. — Говори спасибо, что буркалы твои бесстыжие не высверлила пальцами!
Оставив в распале Голощёкова, Анисья Трифоновна покинула оперпункт.
Заседание военного трибунала было кратким, а приговор лаконичным, типичным для 1944 года: за пособничество вражескому агенту, проникшему в гарнизон, старшина Малахов разжалован в рядовые и вместе с солдатами, прозевавшими арестанта, приговорены к высшей мере социальной защиты — расстрелу! Согласно Указу Президиума Верховного Совета Союза ССР мера наказания заменена отправкой в штрафной батальон с последующим этапированием в действующую армию.
Административным органам города предложено определить меру ответственности гражданки Плешковой А. Т. за нарушение паспортного режима.
Фёдоров и Васин склонились над топокартой района стройки. На продавленном диване — сухонький охотник Цыдендамбаев в меховой душегрейке. Пощипывает редкую бородку.
— Его вины нету! Моя полная вина! — Охотник прицокнул, покрутил седой головой. — Зачем сопку ходил, старый барсук?
— Да не казнитесь, уважаемый! — оторвал глаза от карты Семён Макарович. — Вы тут… как вам сказать…
— Строго говори, однако! Зачем покинул одного Гришу?
Климент Захарович потирал свою лысину, шмыгал длинным носом. Нервно покусывал кончик карандаша.
После телефонного звонка из Распадковой генерал Чугунов долго отчитывал майора: «Недоброжелательство в отношениях сотрудников очень часто кончается служебным проступком! Вы могли поправить Фёдорова и не сделали этого вовремя! Самодеятельность развели! Выискивали блох в собственных портках!».
— Живой Сидорин? — Бурят с надеждой смотрел на майора.
— В госпитале лейтенант. — Васин находился во власти переживаний, никак не хотел смириться со случившимся в тайге. — Эх, всё, не как у людей!
— Сидорин молодой, повадка волка не знает, — сокрушался Дондок.
— Спасибо за помощь! — Васин пожал руку старому охотнику, провожая к выходу.
— Ничава, паря. Сидорин молодой. Заживёт, однахо…
…У потайного зимовья находился Григри, как приказал генерал Чугунов. В помощники вызвался Цыдендамбаев. Принёс в секрет свою оленью доху, съестные припасы.
В тайге легко обмануться. Шорохи, трески, шумы деревьев, травы, крики птицы. Нужно уметь отличать именно те звуки, которые обнаружат постороннего.
Засада длилась неделю — никого! Караулили скрадку ещё десять дней — никого! Притуплялась острота восприятия. День за днём одно и то же: сдержанный гул сосен на ветру, крики прожорливых кедровок. Ночью — снег, а с солнцем — ростепель. Костёр не разжигали. Еда — всухомятку…
 
На переломе напряжённого ожидания, наверное, была необходимость смены наблюдателей. Разоружение Кузовчикова и его побег смешали планы Васина и Фёдорова.
Выпал снег и не растаял, как прежде. Появилось множество следов — охотники двинулись на промысел. У Сидорина накапливалось сомнение: тайник оставлен до весны!..