Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Где же смирновская, чёрт побери!
— Был не в грош, день да хорош! — Скопцев вернулся к столу, плюхнулся на стул. — С утра горло пересохло!..
Официант поставил на стол графин с водкой. Кувшин кваса. Тарелку с кочанной квашеной капустой.
Аркатов потрогал графин, удовлетворённо сказал:
— Братва, со слезой смирновская! Стекло замутнело. — Он налил лафитники. — Большевикам и не снилась такая!
— Хлеб подкачал! — Скопцев отломил корку. — Ржаного бы, с душком подовым…
Аркатов перекрестился, поднял стаканчик:
— Со встречей!
— Со свиданьицем, казаки! — растроганно отозвался Кузовчиков.
— Слава Господу-Христу, что я не пьяницей расту! — Скопцев махом опрокинул водку в рот. Хукал. Кряхтел. Вилкой раздирал на куски вилок солёной капусты. Она была с бурым оттенком от брусничного сока.
Кузовчиков скрёб пальцами свою лопатистую бороду. Потянулся к графину. Руку перехватил Аркатов:
— Угощение за мною! За скорое возвращение на свои земли!
— За погибель бошей! За упокой их чёрных душ! — Кузовчиков выпил до дна. Захрустела капуста на его крепких зубах.
— Кого? — не понял Скопцев.
— Немчуру гонят с русской земли!
Урядник вытер толстые губы рукавом сатиновой рубахи, приузил дымчатые глаза. Отставил свой лафитник.
— Празднуешь, выходит? Чему скалишь зубы, Иван?
— Русские бьют немчуру!
— Какие русские? Большевики с жидами?
— Пока мы тут… — Язык не слушался Кузовчикова. — Русский мужик прёт бошей вон!
— И мы своё покажем! Красные увели дивизии на запад. Понял, Иван? — Аркатов вызывал его на откровенность.
— Воевать с Советами намерился, Изот Дорофеевич? — Кузовчиков закурил папиросу.
— Попомнят нас, обнищавших, глотавших сухой кус с водой!
— Ой-ли, урядник! — Кузовчиков отшвырнул окурок к порогу и взял Аркатова за рукав рубахи. — Помнишь, как бежали? От босоногих партизан бежали?
— Положим, казак, не бежали! Отхо-одили!
— Выпьем, полчки! — Скопцев приготовил на вилке сочный кусок мяса. — Если надо, пойдём. Куда бы ни идти, лишь бы деньги. Красные, белые, жёлтые — один хрен!
— А это помнишь, Иван? Укусил комиссар. Ты его держал, а я — удавкой. Помнишь? — Аркатов пошевелил скрюченными пальцами правой руки. — Вздёрнут тебя, архангела, на первом суку!
— Твоя правда, урядник. Вздёрнут… И на чужбине не жизнь! Похоронят на родной земле…
— А ну вас к чёрту, охламоны! — Скопцев опрокинул в рот полный лафитник. Жадно жевал кровянистое мясо.
Кузовчиков захмелел, жаловался, едва не плача:
— В ломбарде Кулаева заложил обручальное кольцо. Моё, святое кольцо! Как оборвал останную ниточку… В Серафимовскую столовку ходил. Кормили бесплатно, как последнего распропащего бродягу. Готовил лёд на Сунгари. Кубами резали. Одна юдоль тут…
— Так шёл бы в консульство советских красных, — подсказал Аркатов.
— Ты чё, урядник?! Туда ход закрыт. Опавший лист не прирастёт к дереву!
— К богатой вдовушке присоседился б! — хохотнул Скопцев, обгладывая косточку свиной отбивной.
— Гуран ты забайкальский, Платон! — тряхнул лохматой головой Кузовчиков. — Кому нужен сивый мерин? Вон, на элеваторе, бабёнка-учётчица шарахается от меня, как от чумного…
— Она бороды боится! — продолжал хохотать Скопцев.
— Казак, выше голову! — Аркатов допивал вино из фужера. — Поймать свою жар-птицу! Вон, мильонщик Кулыгин. От боксёрского восстания китайцев спрятался за городом. Доходный домишко, трухлявый, скособоченный, сгорел от гранаты. Цена ему сотня-другая даянов! Утихла заварушка, Кулыгин обтяпал документики: оборотистому мужичку китайские власти отломили из казны 50.000 рубликов! Он тотчас вложил капитал в выгодное предприятие. Зачуханный домовладелец сегодня — богач! Вот как надо охмурять свою судьбу!
— С деньгой и в аду не пропадёшь! — заметил Скопцев.
— Слушай, урядник, побалуй полчка! — Кузовчиков указал на прилавок, где лежали бамбуковые палочки, на которые были нанизаны, как шашлыки, бурые ягоды боярки, облитые сверху патокой — большие, поменьше, средняя и совсем махонькая…
— Та-гу-ляо! — крикнул Аркатов официанту.
 
Тот принёс одну палочку на бумажке.
— Уважил, Изот Дорофеевич! Век не забуду! Уважил! — Кузовчиков с умилением трогал толстыми пальцами липкие ягодки, облизывал, как маленький. Крошки застревали в его раскудлаченной бороде. Глаза слезились.
— Ты зря напускаешь на себя, Иван Спиридонович! Казаки — это сила! — говорил Аркатов, вертя в пальцах пустой фужер. — При царе в России было четырнадцать казачьих войск: Донское, Кубанское, Оренбургское, Забайкальское, Терское, Сибирское, Уральское, Амурское, Семиреченское, Астраханское, Уссурийское, Енисейское, Иркутское, Якутское. Почти пять миллионов рубак! Это сила? Да и ещё какая сила! В Маньчжурии нас десятки тысяч! Красную шваль сотрем в порошок!
— Не все казаки так думают, урядник, — подал голос Скопцев. Он коркой подчищал соус в тарелочке после котлеты. — Поганое офицерьё продало казаков!
— Дать бы тебе, Платон, по сопатке! — озлился Аркатов.
— Цы-цы я! Цы-цы я! Цы-цы я! — запричитал Скопцев. Слов он не знал, но мотив был популярен в Харбине и он прихлопывал по столу в такт напеву. На его звуки откликнулся официант.
— Се-се, ходя! — Скопцев соединил над своей головой руки и похлопал в ладошки. — Спаси-ибо-о!
— Сапасибо тебе, капитана! — Китаец ждал: кто станет рассчитываться из гуляк?
Аркатов вынул из кармана пиджака портмоне, подал официанту бумажные гоби.
— Ты чё, урядник, столь чаевых? — возмутился Скопцев.
— Камшо скупо — сраму не оберёшься, Платошка!
— Морду бить, а не камшо подавать! — вдруг осердился Кузовчиков. Злость обуяла его от того, что не мог так, как Аркатов, сорить гоби. Его монеты пригодятся хозяйке, которой задолжал с прошлого месяца за койку, за стол, за стирку белья.
Обнявшись за плечи, вышли они к берегу. Опять взгромоздились на плоскодонку. Молодой китаец осклабился:
— Ваша тиха сиди. Ваша лыба не ходи!
На правой стороне Сунгари Аркатов окликнул рикшу:
— Эй, малый!
Скопцев и урядник поместились в возке. Рикша снял с шеи грязное полотенце, обтёр лицо, шею, впалую грудь.
— Капитана, ехал?
— Давай, китаёза, на Соборную площадь!
— Мне тут рядом. Дотопаю пешедралом! Спасибо за угощение! Спасибо за компанию! — Кузовчиков помахал рукой отъезжающим однополчанам. — Не поминайте лихом, казаки!
Рикша напрягся, тронул тележку на больших колесах, наклоняясь грудью вперёд, набирал скорость.
Ивану Спиридонович стало не по себе: люди здесь дома, всё у них своё на этой набережной, в этом городе, даже у самого разнесчастного кули, который таскает мешки сои на элеваторе, у рикши есть свой город, своя фанза. И накатила зависть к этим китайцам, к маньчжурам. У него не было ничего, кроме дороги в приют бездомных!
Он огляделся в поиске питейного заведения. Пошатываясь и запинаясь сандалиями, выбрел в Продовольственный переулок. Двери обшарпанной фанзы были распахнуты настежь. Слышался гомон. Он перешагнул порог. Его охватил чесночный дух. Запершило в горле от чада. Он отмусолил две бумажки гоби.
— Байцзю! — крикнул китайцу, указывая на стакан. — Наливай ханы!
Пил ханьшин, не закусывая. В пьяной голове вставали картины прошлого. Он укорял себя за нерешительность. Пятнадцать лет назад мог вернуться в своё Сотниково. Словно въявь видел газету «Вперёд». Её издавали на КВЖД. И жирный текст на первой полосе:
 
«…Во исполнение Манифеста ЦИК Союза ССР от 15 октября 1927 года и в ознаменование 10-летия Октябрьской революции Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР постановляет:
  
…освободить от дальнейшего пребывания под стражей всех трудящихся, осуждённых по приговору судов или административных органов за контрреволюционную деятельность, имевшую место во время Гражданской войны по первое января 1923 года. Все незаконченные производством дела этого рода подлежат прекращению…».