Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Конечно, знаю, — кивнул Штарке. — Хорошие люди, простые немцы. Народ выбрал их на государственные посты, и они отлично работают. Один из них — врач с мировым именем. Он ежедневно спасает человеческие жизни. Номер третий — учительница. Во время войны она спасла много голодающих детей.
— Слушайте, что вы там бормочете! — перебил гость и раскрыл коробку. На дне лежали черные горошинки, похожие на обыкновенный перец. — Информация о них не нужна, мы знаем все, что требуется. Это растворяется в любой жидкости, лучше всего — алкоголь. Следов в организме не оставляет, человек умирает от будничного паралича сердца.
Штарке долго смотрел на горошинки. Потом просто сказал:
— Я, знаете ли, разведчик. Убийством в прямом смысле никогда не занимался. Бывали неприятные столкновения с людьми, пытавшимися мне помешать. Но то — другое…
— Стало трудно с вами, Штарке! — раздраженно повысил голос гость. — Мы изменились за последние годы. Конечно, мы попрежнему изучаем сейфы политических деятелей. Но гораздо важнее убрать многих из них. И вот этим мы сейчас занимаемся главным образом. Хороший разведчик перестраивается в неделю.
Штарке встал.
— Уходите, генерал, — сказал он ровно, без интонаций. — Мы не договорились.
Некоторое время гость молчал, потом плечами, встал и принялся надевать макинтош.
— Старый идиот! — сказал он через плечо, не глядя на Штарке. — Замаливаете грехи? Он, видите ли, не желает убивать! А чем вы занимались всю жизнь? Бросьте ломаться! Одно ваше донесение отправляло на тот свет больше, чем полк бомбардировщиков. Ханжа!
Штарке молча вывел его через кухню в заднюю часть сада, превращенную в огород. Генерал ушел в темноту не прощаясь. Штарке вернулся в дом и по привычке закрыл двери на все замки и засовы.
— Гейнце? — тихо окликнула через комнату фрау Этель.
— Спи, спи, муттерхен, — громко ответил Штарке и прошел в кабинет.
— Ты взволнован? — спросила Этель.
— Ничуть! — храбро ответил Штарке. — Все идет как надо! — и повернул ключ в замке.
Уловив что-то в голосе мужа, фрау Этель вскочила с постели и подбежала к дверям кабинета.
— Ты опять уходишь, Гейнце? — испуганно сказала она. — Ведь ты обещал мне, что никогда больше…
— Не мешай мне, спи! — раздался резкий голос из-за дверей, и фрау Этель умолкла. Это был чужой голос чужого человека, которого она никогда не видела, к которому временами, испытывала острую ненависть, как к врагу, загубившему ее жизнь.
Она лежала, укрывшись с головой одеялом, и, плача, трясясь от озноба, ждала, когда скрипнет половица перед входными дверями в кухне и звякнут замки.
Это будет означать, что чужой ушел из дома и что у нее опять есть занятие, поглощающее все ее мысли и чувства. Она будет ненавидеть, того, чужого, и ждать Гейнце.
Может быть, случится чудо, и дева Мария, у которой давно распухла голова от всех людских горестей, сохранит и приведет его домой.
Замки звякнули через несколько часов, когда стало уже совсем светло.
Фрау Этель встала и пошла в кабинет.
В кабинете все было, как всегда после ухода Штарке на задания. Клубы сигарного дыма под потолком. Горсть пепла в камине. Тихо и очень пусто.
Но на этот раз на столе белела записка. Фрау Этель, задыхаясь от боли в груди, прочла:
«Этель, поцелуй Маргариту. Не жди меня на этот раз, продай дом и переезжай к девочке. Там тебе будет теплее доживать.
Все умирают, что ж с этим поделаешь. Ты хорошая женщина и была достойна лучшей участи, хотя мне ты помогла. Гейнце».
Выйдя из дома, Штарке долго бродил по улицам. Деревья, отяжелевшие от росы, фиолетовая дымка над асфальтом, розовое небо, деловитый стук башмаков первых прохожих на тротуарах, сонные коты, устало плетущиеся домой, зализывая свежие царапины, ссоры первых воробьиных стай, вылетевших на промысел, — улица жила своей обычной жизнью.
Штарке не оглядывался и не вслушивался. Проплутав некоторое время в переулках, он поднялся на чердак безобразного девятиэтажного дома, занимающего целый квартал, и постучался в дверь, обитую куском старого пледа. Комната была узкой, грязной и удивительно напоминала нору. Как в норе, в ней валялись на полу и на подоконнике, заменяющем стол, остатки пищи и обрывки книг и одежды. Чудовищно толстый человек, хрипя, выбрался из-под замасленной перины.
 
— Это вы, Крюгер? — спросил Штарке, вглядываясь в распухшее, почерневшее лицо, в котором не осталось ни единой определенной черты — все раздавили складки жира.
— Как видите! — задыхаясь, сказал Крюгер, сидя на краю постели и силясь удержать равновесие. — Что, хорош? А вы не меняетесь, Штарке! — с завистью продолжал он. — И я бы не изменился, если бы не астма! Она не дает мне двигаться! Садитесь, где хотите, всюду одинаково грязно и неудобно.
Штарке сбросил какое-то тряпье с табурета и сел около кровати. Энергия, затраченная на приветствие, вызвала у Крюгера приступ. Он принял две плоские, напоминающие пуговицы, таблетки. Прислонился к стене, потел и страдальчески мигал. Вскоре лекарство подействовало, и Штарке, уловив момент, когда глаза Крюгера прояснились, заговорил:
— Мы не ходим в гости друг к другу. Я не буду притворяться, что меня интересуют ваши дела, тем более что не вижу у вас ничего хорошего. Скажите, Крюгер, вы когда-нибудь слышали имя Горелл?
Щелочки, заменяющие Крюгеру глаза, сомкнулись. Некоторое время он молчал, потом тихо сказал:
— Штарке, вы знаете, мы живы, пока молчим…
— А зачем вам жить? — просто спросил Штарке, и кровать затрещала и заколыхалась. Крюгер смеялся, держась за сердце и охая от боли.
— Я вспомнил, что мне нравилось в вас тогда, тысячу лет назад, в молодости! — сказал он. — Вы всегда говорили прямо то, что думали. Вас интересует Горелл? В самом деле, зачем мне жить?
А потом Штарке сидел в высоком, полутемном и прохладном кабинете уполномоченного по особо важным делам.
— Сегодня ночью меня опять навестили, — говорил Штарке, раскуривая сигару. — Старый знакомый, и разговор шел о тех же предметах. Вот…
Он набросал карандашом на клочке бумаги пять имен.
— Берегите этих людей, — сказал он. — Вчера я отказался убить их, но завтра какой-нибудь подлец может согласиться.
Уполномоченный прочитал список и сжег клочок бумаги на спичке.
— У меня просьба к вам! — сказал Штарке. — Я прошу вас передать вот это органам советской госбезопасности… — и он протянул уполномоченному листок бумаги, на котором было написано несколько фраз мелким старческим почерком.
— Почему бы вам не сделать это самому? — спросил уполномоченный, пригибаясь к бумагам и откладывая листок Штарке в сторону.
— Я могу не успеть! — деловито сказал Штарке. — Господин уполномоченный, — продолжал он, — я хочу кое-что сказать вам на прощанье. Настало очень ответственное время. Мы часто говорим: «Надвигается новая война». Нет, то, что может случиться, если мы оплошаем, — не война. Уничтожение наций, бросок назад, к каменному веку. Надо защищаться вместе. Понимаете? Надо работать вместе, особенно нам! Надо во что бы то ни стало сломить в себе проклятое предубеждение перед дружбой между народами, которое в нас столько веков воспитывали… Смотрите, что получается. Даже вы, немец нового склада, гражданин демократической Германии, поморщились, когда я передал вам этот листок. Вот что страшно, господин уполномоченный!
— Господин Штарке, вы становитесь политиком, — усмехнулся уполномоченный. — Вас интересуют весьма сложные вопросы!
— Это случилось со мной в последние часы жизни… — сказал Штарке. — Ужасно драматически звучит, — заметил он, виновато улыбаясь, — но вы-то понимаете, что я говорю правду.
 
— Мы можем дать вам убежище!
— У меня есть семья, — тихо сказал Штарке. — Дочь недавно вышла замуж. Племянники. Всех не защитишь! Но не думайте обо мне, сейчас важно другое. Простые люди всего мира воевать не хотят, а спекулянтов человеческой кровью ничтожно мало по сравнению с ними, и потом у них гнилые души, они не выдержат настоящей борьбы. Страшны колебания в нас! Опасны наши ошибки. Устраните недоверие, неприязнь друг к другу, и мы победим…