Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
33
В середине мая Дмитренко по поручению Чиверадзе выехал в селение Михайловка, лежавшее у слияния двух небольших горных рек, километрах в двенадцати от Сухума. Вечером на дороге, проходившей вдоль реки, он встретился с нужным человеком. Они сошли с дороги, и, пробравшись через густой орешник, сели на старый, поваленый бурей дуб.
Дмитренко хотел достать портсигар, хотел вынуть спички, но человек предупредил его. Шатающийся, неяркий огонек, прикрытый рукой от ветра и любопытных взглядов, осветил его морщинистый лоб и большую седоватую бороду. Резкие, прямые, как вырубленные, черты делали его лицо строгим и даже жестким. Зная, что собеседник не курит, Дмитренко прикурил и задул огонек.
- Что нового? - спросил он, затянувшись.
- Люди говорят, что Федор совсем плохой? - полувопросительно сказал человек и почему-то вздохнул.
- Раз говорят, значит правда, - неопределенно ответил Дмитренко. - Зачем вызвал меня?
Человек зацокал языком и, вытащив из-за пазухи бумажку, протянул ее Андрею Михайловичу.
- Передай Ивану Александровичу!
- А что случилось?
Прижавшись к Дмитренко вплотную, человек шепотом, точно боясь, что его услышат, спросил:
- Инжежера Жирухина знаешь? - И не ожидая ответа, добавил: - Плохой человек, смотреть за ним надо.
- Что, что такое? - насторожился Дмитренко.
Из торопливого, прерываемого вздохами и цоканьем рассказа он узнал, что приезжавший в Бешкардаш инженер Жирухин в конторе стройучастка повздорил с техником Лукой Сихарулидзе, тем самым Сихарулидзе, у которого шесть дочерей и ни одного сына. Лука был сухумской достопримечательностью, такой, как набережная, Ботанический сад или недавно созданный обезьяний питомник.
По словам рассказчика, дело было так. На строительстве задерживали выплату зарплаты и рабочие волновались. Пришедший в контору Сихарулидзе заявил об этом инженеру.
- Ну и хорошо, пьянствовать будут меньше! - цинично бросил Жирухин. Сихарулидзе вспылил, сказал, что у них семьи и дети, у него самого их шесть человек.
- Знаю, знаю, шесть девочек и ни одного мальчика, - засмеялся Жирухин. Увидев, что Сихарулидзе рассвирепел, он уже спокойнее сказал: - А тебе-то что, ведь тебе, кажется, платят вовремя. Или не хватает?
Лука ему ответил, что если не будут платить вовремя, люди уйдут со стройки. Тогда Жирухин засмеялся и, обняв его, спокойно сказал:
- И правильно сделают, если уйдут.
Видя, то Лука не успокаивается, он примирительно сказал:
- А ты-то что волнуешься за других? О себе лучше думай! - и, взяв под руку, отвел Сихарулидзе в сторону от начавших прислушиваться к их разговору рабочих. Бригадир монтажников Азиз Царба слышал, как Жирухин спросил Луку: «Хочешь хорошо заработать?» Вечером, в бараке, Азиз спросил у пришедшего из духана Сихарулидзе, о чем ему говорил инженер, но Лука насупился и не захотел с ним разговаривать.
- И это все? - разочарованным голосом протянул Андрей Михайлович.
- Почему все? В духане люди были, видели, как Жирухин пьянствовал с Лукой, а когда платил за стол, деньги давал ему, тебе это тоже мало? - возмущенно закончил рассказчик. - Понимаешь, покупают его!
- А где сейчас Жирухин?
- Уехал на головной участок, в Михайловку.
С моря потянуло ветром. Темнота казалась непроницаемой, но глаза, привыкшие к мраку, уже различали отдельные предметы. Желая размяться, Андрей Михайлович встал и почувствовал, как затекли у него ноги.
- Проводи меня до дороги, - попросил он и, не доверяя своему зрению, взял спутника за руку. Человек встал и потянул его через бурелом в чащу.
Пройдя густой кустарник, они спустились в придорожный кювет.
Увидев смутно белеющую дорогу, Дмитренко остановился.
Человек наклонился к Дмитренко:
- Скажи, Андрей, когда эта сволочь жить нам даст спокойно?
- Скоро, скоро, Шамуг.
- Зачем так говоришь, скоро, скоро? Ты серьезно отвечай, когда с тобой рабочий класс разговаривает. Или тебе они не мешают? - спросил человек сердито.
Дмитренко улыбнулся.
- Мешают. Только уличить их надо, за руку поймать.
- Почему тогда не ловишь? Мало мы тебе помогаем? Скажи, мало помогаем?
- Нет, хорошо. Только для суда недостаточно.
- Если надо, мы все к судье пойдем, наш он суд, поверить должен рабочему человеку.
- Да нет, дорогой, здесь одной веры мало, факты нужны. И потом, не один здесь Жирухинн замешан.
- Ты думаешь, мы не понимаем. Коечно, не один. Ты выясняй скорей, пожалуйста. Всех выясняй, нам жить нужно, - не отпуская руки Андрея Михайловича, настойчиво повторил человек. - Видишь, работы кругом сколько, а они мешают. Так и скажи Ивану Александровичу!
- Обязательно передам. Прощай, Шамуг, мне пора, - ответил Дмитренко, пожал своему собеседнику руку, поднялся на насыпь и, не оборачиваясь, широким шагом пошел в сторону селения.
Недалеко от поселка услышал негромкий перебор гармошки и смешок. У горки наваленных камней в обнимку сидела пара. Когда Дмитренко проходил мимо, женщина хлопнула обнимавшего ее парня по плечу, отодвинулась и нарочито громко засмеялась:
- Играй, Петро, веселей, да рукам воли не давай. А то товарищу завидно будет!
- Верно! - весело согласился мужчина и растянул меха баяна.
«Рабочие со стройки», - улыбаясь, думал Дмитренко.
Дойдя до первых домов селения, увидел огоньки, на секунду остановился, поставил пистолет на предохранитель и сунул его в карман.
34
Сложно начиналось «второе рождение» Дробышева. Несколько дней назад его перевезли из госпиталя домой. Еще с повязками, беспомощный, он подолгу лежал с закрытыми глазами, много думал о своей будущей жизни. В Москве, после ухода Елены, оставшись один, он часто вспоминал их совместную жизнь. Узнав о том, кто его счастливый соперник, Федор с болезненным любопытством интересовался этим человеком, пытался разобраться в своих поступках, толкнувших Елену на уход.
Будучи очень прямым и честным, он был убежден, что она разлюбила его и полюбила Замкового. И это причиняло ему мучительную боль. Временами по-мальчишески хотелось отомстить ей, он пытался встречаться с ее подругами, но вскоре убедился, что оно ему неинтересны. Он начал находить во всех окружавших его женщинах только отрицательные черты и замкнулся в себе. Временами хотелось, чтобы Елена позвонила ему, но, когда это случалось, он, с внезапно вспыхнувшей яростью бросал трубку. Дома все напоминало о ней: и вышитые подушки, и безделушки, расставленные на столике, но особенную боль причиняла фотокарточка, висевшая над кушеткой. Он несколько раз хотел порвать смотревшее на него веселое, смеющееся лицо, снимал фотографию со стенки, долго рассматривал начинавшие тускнеть в памяти черты и медленно вешал портрет обратно. Сжималось сердце, почему-то холодели руки и ноги. Зная, что не заснет, он вечерами долго ходил по замирающей Суворовской улице и думал, думал. Одно время он решил считать, сколько дней прошло с момента их разрыва. Потом бросил. Иногда представлял себе, что она возвращается и мысленно вел с нею длинные разговоры. Она оправдывалась, он обвинял. Хотел - и не мог простить. Иногда он начинал думать вслух. Редкие прохожие с удивлением смотрели на человека, разговаривающего с самим собой. Однажды он загадал, что если первым встречным будет женщина, - Елена вернется. Но, не доходя до Преображенской площади, он встретил старика. Тогда Федор повернул назад и снова загадал женщину. Уже возле дома увидел выходившую из калитки тетю Машу, Можно ли было счесть ее встречной? Ведь она жила тут же.
- Все бродишь, полуночник, - добродушно-ворчливо сказала старуха.
- Да так, вышел погулять, - пробормотал он и, боясь расспросов, торопливо пошел к себе.
Казалось, время должно смягчить боль, но, видимо, Федор был однолюбом, потому что чувство не проходило. Он уже не мог порой представить себе лицо Елены, но прекрасно помнил ее привычки. Даже небрежность в обращении с вещами, всегда вызывавшая у него досаду, сейчас казалась милой особенностью и вызывала чувство глупого умиления. Но так было не всегда. Временами он ненавидел ее за причиненное зло, за обман, за то, что она предпочла его другому.