Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
- Зайдемте, посидим, - предложил Сергей Яковлевич.
- Нет, - нет! - заторопился Константиниди. - Соблюдайте условия соглашения высоких договаривающихся сторон. Провожайте меня.
- Что с вами, Одиссей? - удивилась Елена Николаевна, когда они, увлекаемые Константиниди, завернули за угол и шли по улице Октябрьской революции.
- Простите меня, Елена, и вы, Сергей Яковлевич, но я терпеть не могу этого человека.
- Просто так, беспричинно? - спросил заинтересовавшийся Обловацкий.
- Абсолютно! Ведь я почти не знаком с ним. Но когда я смотрю на него, какая-то мутная волна злобы заливает меня. В этом человеке мне неприятно все: и его нарочитая неряшливость, и цинизм, и, простите меня, грязные ногти, и потные руки, словом, все.
- Одиссей, милый, какой вы колючий! Я не узнаю вас, - сказала Елена Николаевна, хотя ей тоже был неприятен Жирухин и претило все то, что говорил о нем Константиниди. - Что-то озлобило его и сделало таким, - продолжала она.
- Мне говорили о нем, как о дельном инжежере, - вмешался в разговор Обловацкий. - Возможно, Елена Николаевна и права. Представьте себе - он любил, но его бросила любимая женщина.
- У таких, как он, подобное исключается! - перебил Константиниди.
- Или изобрел перпетуум мобиле, а изобретение присвоил другой.
- Мне почему-то кажется, что его обидела Советская власть, - жестко сказал Константиниди.
- И эту обиду он перенес на всех окружающих? Нелогично! - заметил Обловацкий.
- О нет, не на всех! Есть люди, с которыми он совсем иной. Возмите Майсурадзе. Ведь тот его третирует, а Жирухин молчит. И еще заискивающе улыбается. Нет, грязный он. Скользкий какой-то.
- Довольно об этом, - попросила Елена Николаевна. - Смотрите, как чудесно кругом, какое небо…
Они взглянули вверх. Крупные яркие звезды горели над ними, точно кто-то щедрой рукой зажег и разбросал бесчисленные мерцающие огоньки. Лесистая возвышенность, переходящая в темную громаду Бирцхи и Яштхуа, четко вырисовывалась на фоне темно-синего неба. Еще дальше и выше белели облитые лунным светом снежные вершины Кавказского хребта. Кругом было темно и тихо. Временами мягкие порывы теплого ветра с моря ласково перебирали ветви пальм, и только тонкие кипарисы, стрелами врезавшиеся в бездонное небо, стояли неподвижно. Тишина была величава. Хотелось молчать и слушать эту тишину.
У Ботанического сада они попрощались. Как только Константиниди ушел, Елена Николаевна взглянула на здание госпиталя.
- Темно. Спят, наверно. Как бы мне хотелось быть там.
Они медленно пошли обратно к гостинице.
- Вы любите Дробышева? - спросил Сергей Яковлевич.
- Да, - просто ответила она.
- Как же получилось, что он был здесь, а вы в Москве? Впрочем, извините, если я… может быть с моей стороны нескромно?
Елена Николаевна ответила не сразу.
- Я много думаю над тем, - помолчав, продолжала она, - как нелепо все получилось. Встретились два человека, полюбили друг друга. Казалось, ничто не мешало их счастью. И вдруг, по глупости ли, легкомыслию или какой-то другой причине, они расходятся.
- Трещинка?
- Какое неприятное слово! Возможно. Хотя нет, глупость, просто неумение ценить то, что имеешь!
- Как в старой мудрой пословице: что имеем, не храним, потерявши - плачем.
- Да, верно! Пусть это покажется вам смешным и наивным, но я думаю, самое страшное - это первая ложь, пусть маленькая, пустяковая, но ложь. Раз она вошла в человеческие отношения - конец. Так и со мной. Польстило девчонке почтительное внимание, приятны были глаза, с собачьей преданностью глядящие на нее. - Она усмехнулась. - Высокая культура, манеры. Казалось, вот он, человек из другого мира! А раз так смотрит, так влюблен - значит я того стою. А меня не ценят. И пошло, пошло. А тут еще горе, умер ребенок. Потом театры, в машине домой, потом рестораны. Закружилась. «Ты где была, Аленка?» - «У подруги». Ложь. Вы думаете, легко было солгать в первый раз? А потом еще обвиняла Федора. Невнимательный, нечуткий. А он под утро приходил усталый, измученный и валился на кровать - спать, спать. Он спал, а я сидела около него и думала. Временами мне было жаль его и почему-то себя. Я плакала, и мне казалось, что я в тупике.
- Который вы сами создали! Почему вы не пришли к нему, к Федору, и не сказали, что любите другого?
- Но я же не любила этого другого!
- Простите меня, но раз уж мы заговорили на эту тему, то это нелепость и бессмыслица какая-то. Любите одного и уходите от него к другому, нелюбимому. Я считал до сих пор, что такое может быть у избалованных, с жиру бесящихся барынек. Но вы же наша молодая женщина, прожившая трудовую юность. Откуда у вас это? Ведь так поступить - значит не уважать ни своего мужа, которого, как это ни странно, вы говорите, любили, ни себя.
- А почему вы решили, что я уважала себя? Все два года не уважала! Жила с человеком, мучила его, сама мучилась.
- И у вас не было желания встретить Федора, поговорить с ним, объясниться?
- Было, я звонила ему, но он вешал трубку.
- А вы, что ж, хотели чтобы он, как собачонка, побежал к вам?
Она посмотрела на Обловацкого.
- Да, хотела! Разве это противоестественное желание?
- Противоестественно ваше поведение! - пожал плечами Сергей Яковлевич. - Вы оскорбили хорошего человека, плюнули на него, а потом звоните ему для разговора. Ничего не понимаю!
- Вы не понимаете многого. Уж очень у вас все просто и прямолинейно. Черное и белое. Вот я у вас, наверно, черная? - горько сказала она.
- А вы думаете, я должен оправдывать вас? Ведь во всем виноваты вы сами! Хорошо, что Дробышев - крепкий человек, перенес свое горе. Видимо, товарищи поддержали, работа не давала времени ковыряться в открытой ране, Вы о нем подумали? Постигло его несчастье, один он. Ну, не один, конечно, не оставили в беде товарищи, а как дорого было бы ему присутствие близкого человека.
- Я бросила все и приехала сюда!
- И гордитесь этим. Вот, мол, какая я хорошая, благородная.
- Да не мучайте хоть вы меня! Знаю, все знаю, и если он простит, - только этого и хочу! - все исправлю. Теперь я умная.
- А если он останется инвалидом?
Неожиданно для Обловацкого она грустно улыбнулась.
- Это ужасно, что я так думаю, но все равно - скажу! Знаете, временами мне хочется, чтоб он остался калекой, - тогда бы он простил меня, я была бы ему нужна. - И увидев изумленное лицо Сергея Яковлевича, добавила: - Знаю, что это даже не глупость, а самая настоящая подлость, но я не могу больше. Идемте домой, а то я разревусь, как девчонка.
Всю остальную дорогу они шли молча. Проходя мимо ресторана, Обловацкий предложил зайти поужинать. Ей не хотелось есть, но мысль, что она сейчас придет к себе и останется одна, совсем одна со своими невеселыми мыслями, слезами и все время не покидавшим чувством страха потерять единственно близкого и дорогого человека, заставила ее согласиться.
Компания Жирухина по-прежнему сидела в центре зала, за столом, уставленном батареей бутылок. Не глядя в ту сторону, Обловацкий и Русанова пошли в угол, к большому открытому окну. Почти сейчас же к ним подошел официант с двумя бутылками «Букета» и поставил им на столик.
- Это зачем? - спросил Сергей Яковлевич. - Мы хотим ужинать, вина не надо.
- Это вам прислали, - наклонившись к нему, произнес официант и кивнул в сторону зала. Они посмотрели туда. Александр Семенович и его знакомые с бокалами в руках, стоя, кивали им. Надо было ответить. Обловацкий налил вино в бокалы, но в это время к столику подошел Жирухин. Его пошатывало. Отекшие багровые веки напухли, закрыв и без того узкие щелочки глаз. Придерживаясь за спинку стула, он поклонился и подчеркнуто церемонно поцеловал Елене руку. Из его длинной и не совсем связной фразы она поняла, что он и его друзья, кстати тоже москвичи, будут счастливы, если она и Сергей Яковлевич согласятся пересесть к их столу. Елена Николаевна хотела отказаться, но Обловацкий кивнул головой, и она согласилась.