Антология советского детектива-38. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Необъятное спокойное море простиралось перед ними. В чистом ночном небе мерцали звезды. Луна заливала своим светом и дорогу, и белые здания, и темные горы.
Хотелось молчать и слушать и слабый накат редкой волны, и чуть слышный шелест деревьев, и далекий лай собак. Вот над головой метнулась тень пролетевшей летучей мыши, вот далеко-далеко на шоссе мигнули фары идущей машины. Из ущелья потянуло холодком, и ветер донес чуть слышный плач шакала.
- Не спит отец настоятель! - сказал старик.
- Где? - встрепенулся замечтавшийся Строгов. Рыбак показал на одинокий огонек, как светляк мерцавший в гуще кустарников высоко над ними.
Там! Падает вера, расходится народ - кто в Россию, кто на Псху, в пещеры. А он здесь!
- Где эти пещеры?
Старик махнул рукой на север, в сторону ущелья.
- Что же настоятель не пошел в совхоз? - засмеялся Строгов.
- Пойдет он! Да и не возьмут его. Из бар он. Сказывали, из царских приближенных. Сам принц Ольденбургский приезжал к нему не раз. И с Афона, и с самой Туретчины приезжали к нему часто, когда можно было. И меншаки уважали его.
- Меньшевики, - поправил Николай Павлович.
Алексей Иванович задумался.
- Показал настоятель себя при их власти, - сказал он, немного погодя.
- Что, лют был?
- Да не то что лют, да мягко стелет. Уж и не любит он вашего брата. Вот когда приезжают не нашей веры, тех любит. Да и любить-то ваших ему за что? Такую власть отняли, больше губернатора, да что губернатора - царя больше. Царя свалили, а он остался.
- И теперь приезжают к нему?
- Приезжают. Мы, хоть и темные, а видим. Ну, спать пора, пойдем, провожу.
Лежа в кровати, Строгов медленно перебирал события дня. И прошлое настоятеля, и его настроения, и приезды в Новый Афон иностранцев, якобы для ознакомления с русскими святынями - об этом все знали. Строгов вспомнил, что перед отъездом из Москвы он слышал: летом предполагается прибытие в Сухум и Новый Афон специального американского туристского парохода с богатыми экскурсантами. Только ли экскурсанты там будут?
Уже засыпая, он подумал, что завтра много дел и надо будет повидаться с Чочуа.
17
Ночью в комнату Строгова тихо постучали. Он открыл глаза, прислушался и сунул руку под подушку. Не зажигая света, он подошел к двери и, став сбоку, вполголоса спросил:
- Кто?
- Николай Павлович, откройте!
Строгов узнал голос Чиковани и повернул ключ.
- Что случилось? - спросил он шепотом.
- В Эшерах ранен Чочуа. Сейчас там Чиверадзе и Хангулов с ребятами.
- Когда ранен?
- Часа три тому назад.
Строгов посмотрел на часы, было два часа ночи.
- Как это произошло?
- Подробностей не знаю. Знаю только, что на Эшерском мосту. Там сейчас пограничники прочесывают местность.
- А ты зачем пришел ко мне?
- Чиверадзе прислал. Одевайтесь скорее, машина на шоссе.
- Ну, иди, я сейчас приду, а то тебя здесь, наверно, все знают.
Не закрывая двери за вышедшим Чиковани, Строгов быстро оделся и, сунув в карман пистолет, вышел из комнаты. Проходя по коридору, заметил, что дверь одной из комнат полуоткрыта. Спускаясь по лестнице, он по привычке оглянулся и увидел, что из этой комнаты выглядывает… Майсурадзе.
Николай Павлович, уже не оборачиваясь, быстро спустился вниз, перебежал выложенный каменными плитами дворик и спрятался за выступ стены. Осторожно выглянув, он увидел в одном из раскрытых окон второго этажа гостиницы того же Майсурадзе, внимательно рассматривавшего площадку. Ему показалось странным, что, несмотря на поздний час, Майсурадзе одет.
Медленно передвигаясь вдоль стены, Строгов вышел на шоссе. За углом ожидала машина. Сидевший рядом с шофером Чиковани помахал Николаю Павловичу рукой.
- Садитесь скорей, что вы так долго?
- Потом объясню, поехали! - ответил Строгов.
В дороге Николай Павлович пытался объяснить себе странное, как ему казалось, поведение Майсурадзе. Его внезапное появление в Афоне могло объясняться служебной командировкой. Но непонятно, почему он был одет ночью и почему так интересовался Строговым, «Узнал ли он меня и видел ли Мишу» - подумал Николай Павлович. О встрече необходимо было рассказать Чиверадзе.
Уже подъезжая к Эшерам, Строгов спросил Чиковани. что слышно о Дробышеве.
- Все еще без сознания. К нему не пускают. Вы знаете, приехала его жена, и ее тоже не пускают. Мы думали, он холостой. На днях приходила его квартирная хозяйка, просила отдать ей его собаку.
- Какую собаку?
- А у Федора Михайловича замечательная немецкая овчарка по кличке Дин, он ее из Москвы привез. Мировой пес. Когда Дробышева ранили, Иван Александрович взял ее к себе домой. Только ничего у него не получилось, - он засмеялся, - выла собака. Правда, Николай Павлович, это плохая примета?
- А ты что, в приметы веришь? Ай да комсомолец! - засмеялся Строгов.
- Так это народная примета, - насупился Чиковани.
- Старушечья это примета, а не народная. Ты, наверно, и черной кошки боишься?
- Ну уж это нет! - обидчиво ответил Миша.
Машина подъехала к дому секретаря сельской комячейки. Строгов и Чиковани направились к калитке.
- Стой, кто идет? - раздалось из темноты. Одновременно с вопросом они услышали, как клацнул затвор винтовки.
- Чиковани, к Чиверадзе, - вполголоса ответил Миша.
- А с вами кто?
- Товарищ из Афона. Хозяин знает.
- Пароль? - тихо спросил красноармеец.
- Батум! - ответил Миша. - Отзыв?
- Боек! Проходите!
По узенькой тропинке они добрались до домика, стоявшего в глубине небольшого фруктового сада. Через неплотно завешенные окна просачивались тонкие полоски света. Подойдя к дверям, Чиковани, шедший впереди, увидел Пурцеладзе.
- Вы подождите здесь, Николай Павлович, - сказал он, обращаясь к Строгову, - так велел Иван Александрович, там допрос идет, - и, открыв дверь, пропустил Чиковани. Миша шагнул в темноту, пошарив рукой по стене, нащупал дверь, открыл ее и вошел в небольшую комнату. На низком жестком диване, покрытом домотканным широким ковром, спускавшимся на чистый земляной пол, по-прежнему, как и час назад, по-восточному подогнув под себя ноги, сидел Чиверадзе. Немного в стороне, у коротконогого круглого столика с лежащими на нем бумагами, полевой сумкой и кувшином с водой, сидел на корточках седой человек лет пятидесяти в очень старой, но опрятной черкеске без газырей. Был он, видимо, высокого роста, не по возрасту стройный и подтянутый. Человек напряженно смотрел на Чиверадзе и даже не взглянул на Мишу.
Увидев Чиковани, Чиверадзе кивнул ему головой и спросил:
- Привез?
- Так точно, - вытянувшись, ответил Миша. Незнакомец, точно проснувшись, повернул голову и посмотрел на него.
Продолговатое, правильное лицо с широко расставленными глазами и небольшими, подбритыми усами было незнакомо Чиковани.
- Хорошо, подожди! - приказал Чиверадзе и, обернувшись к незнакомцу, видимо продолжая разговор, сказал:
- Все, что я услышал, говорит о том, что ты хочешь порвать со своим, не обижайся, грязным прошлым. Пора, давно пора! Но все это требует проверки. Нет, нет! - проговорил он быстро, увидев протестующее движение незнакомца. - Я верю. Хочу верить, - поправился он, - что ты сказал правду. Но всю ли?
- Я все сказал, - твердо ответил человек.
- Кое-что мы знали, кое о чем догадывались, и теперь мне надо обдумать все, что ты рассказал. У тебя двое детей?
- Две девочки, - ответил незнакомец. Говорил он по-русски почти без акцента.
- Тебе давно надо было прийти к нам. И не только ради себя, но и ради них. Пусть они вырастут, не упрекнув ни в чем своего отца. Но сейчас ты поедешь вот с ним, - Чиверадзе мотнул головой в сторону Чиковани, - в Сухум, и побудешь несколько дней у нас.
- Вы не верите мне, батоно? Я забыл свое прошлое и хочу, чтобы его забыли другие.
- Ты хочешь многого! Право на это нужно заслужить. Мало быть нейтральным. Ты был нашим врагом, врагом своего народа, дрался против нас, а когда тебя и таких как ты, разбили и выгнали из страны, - вернулся. И считаешь, что только за свою нейтральность достоин уважения и доверия?