Могильный червь (ЛП)

Я уже это сделала.
Но если ты сейчас сдашься, девочка, то этот больной извращенный ублюдок победит, и ты будешь жить с сознанием, что позволила ему это сделать.
Я боюсь... боюсь того, что я сейчас чувствую.
Никакого страха. Никакого раскаяния. Подумай о Лизе. Подумай о своей любви к ней.
И тогда она поняла, что выбора действительно нет. Да, ей придется сделать то, о чем он попросит, но она сделает это, зная, что это приблизит ее к нему и к Лизе.
Тогда подумай! Подумай! Если твоя сила – это любовь к сестре, то в чем же его слабость?
Сегодня вечером, разговаривая по телефону, он почти съежился, когда услышал в ее голосе подавляющее превосходство. Как и все мужчины, он был маленьким мальчиком внутри, и как только вы контролировали этого маленького мальчика внутри, вы контролировали мужчину снаружи.
Я люблю тебя, Лиза, - подумала она тогда. - Я всегда любила тебя с тех пор, как увидела в той кроватке, когда ты вернулась из больницы. Видит Бог, я завидовала тебе, завидовала тому, как мама и папа всегда заискивали перед тобой и игнорировали меня. Как ты была ребенком и могла все испортить, и это было нормально. Но я была старшей сестрой, я должна была быть взрослой и делать осознанный выбор. Я не могла ошибиться, а ты могла. Но когда я вернулась из Денвера, то поняла, что все это не имеет никакого значения. В моей зависти и ревности переплелись бусинки моей любви. Помнишь, как мы обнимались в ночь после похорон? В гостиной, только я и ты? Я хотела утешить тебя, а ты утешала меня, потому что я разрыдалась, и я любила тебя тогда, я уважала тебя, и я любила тебя в тысячу раз больше с того дня.
Я не позволю тебе страдать.
Это будет кровь за кровь.
За каждую вспышку боли, которую причинил тебе этот извращенец-членосос, он познает агонию, которую не может постичь, и я обещаю тебе это своей любовью.
Потом Тара разрыдалась и возненавидела весь мир за то, что он позволил этому случиться, возненавидела Бога, судьбу, ангелов наверху и дьяволов внизу. Но больше всего она ненавидела себя за то, что мыслит как животное, одержимое безумной жаждой мести.
Ей нужно наказать себя за ошибки.
Может быть, все дело в горе, вине и мании, а может быть, в ее католическом школьном воспитании, но она действительно нуждалась в наказании, в искуплении и покаянии, а может быть, в чем-то гораздо более темном и немыслимом – в искуплении грехов. Ей нужно было принести в жертву свою боль, свою собственную кровь.
В аптечке лежала бритва.
Она полоснула себя по животу и груди, разрезала бедра, руки и ладони, пока не потекла кровь, вытягивая что-то из нее и заставляя чувствовать себя очищенной, обновленной. Она подумала о том, чтобы вскрыть запястья, но это было бы разрушение, а не очищение.
Некоторое время она сидела, истекая кровью, и боль была почти исцеляющей.
Это обострило ее ум и чувства. Чувство вины и самоистязания вытекло из нее, как отравленный гной из зараженной раны. Ощущение собственной крови, струящейся по животу и стекающей по бедрам, было бодрящим, и она подумала, не потому ли древние воины обнажали себя клинками, прежде чем идти в бой. Ее пальцы были мокрыми от собственной крови, она облизала их и вздрогнула от голода, который пронзил ее живот. Именно тогда ей захотелось набить себя сырым мясом, красным мясом, хорошо прожаренным и покрытым жиром.
Все еще обнаженная и блестящая от собственной крови, она подошла к окну, распахнула его и жадно глотнула ночной воздух. Она чувствовала запах влажных листьев в траве, влажного перегноя, живых и умирающих существ и холод вечной пряности самой ночи. Она улыбнулась, и сердце ее заколотилось.
Зверь внутри нее был доволен.
Но еще больше была довольна она. Потому что она чувствовала себя обновленной и переделанной любовью своей сестры, любовью, которая была вечной, глубокой и обогащающей. Ничто не могло встать на его пути, и мир вот-вот узнает об этом.
41
 
Зазвонил телефон.
- Я здесь, - ответила Тара.
- Ты это сделала? Ты сыграла в игру?
Его голос. Больше, чем просто дегенерат или псих, но он звучал как-то по-детски, с едва сдерживаемым ликованием и предвкушением, как маленький мальчик, задающийся вопросом, действительно ли его отец купил билеты в цирк. Он почти задыхался от нетерпения.
Тара чуть не ответила сразу, но прикусила язык, наслаждаясь неизвестностью, которую создавала. Она знала, что правильно определила его: маленький мальчик, больной и испорченный маленький мальчик в душе. Наконец она сказала:
- Да. Дело сделано. Уверена, ты прочтешь об этом в завтрашней газете.
Может, ему не понравилась ее спокойная речь, может, он ей не поверил. За его словами определенно скрывалось сомнение.
- Спирс... в офисе в Хиллсайде... ты туда ходила? Это... это был он, не так ли?
Она прочистила горло.
- Пятьдесят лет. Небольшое брюшко. Надменное лицо. Рыжеватые волосы.
- Да... да, это Спирс! - oн все время сглатывал, как будто рот его был полон слюны. - Ты сыграла в эту игру, Тара. Скажи мне, как это было?
- Это было легко. Он был совсем один.
Бугимен засмеялся.
- Хорошо, хорошо, Тара. Ты избавилась от пистолета?
- Я бросила его в озеро, как ты и сказал, - солгала она.
- Хорошо, - сказал он. Он пару раз сглотнул. - Ты испугалась?
О, он хотел, чтобы она боялась. Садист внутри него требовал этого. Он не удовлетворится ничем другим.
- Нет. Как я уже сказала, это было легко.
Он снова сглотнул.
- Но разве тебя не... тошнило?
- Нет, - солгала она. Она не доставит ему удовольствия узнать, что он сделал с ней. Как это заставляло ее чувствовать себя далеко не человеком. То же самое он, должно быть, чувствовал каждый раз, когда смотрел в зеркало и съеживался от ужаса при виде того, что смотрело на него в ответ. - После того, что ты оставил у меня на кухне, я сомневаюсь, что меня может стошнить.
- Но это был не я, это был не... - начал было он, но спохватился. Она почти слышала, как его губы сжались в тонкую белую линию, чтобы не сказать больше. - Ты сыграла в эту игру. Я знал, что ты придешь.
- Нет, ты надеялся, что я это сделаю.
- Послушай меня, Тара...
- Нет, я не хочу тебя слушать. Я хочу услышать свою сестру. Это было частью сделки, частью игры. Сейчас же соедини меня с ней. Тебе нечего бояться. Я же сказала, что не стану вызывать полицию. У меня нет никакой прослушки. Позволь мне поговорить с моей сестрой.
- Хорошо, Тара.
- Тара... Тара... пожалуйста, делай то, что он говорит... Я в порядке... но... но он убьет меня, если ты не сделаешь то, что он говорит...
- Это все.
- Я хочу, чтобы моя сестра вернулась.
- И ты получишь ее обратно.
- Когда?
- Когда игра закончится. День или два. Это все.
Тара почувствовала себя совершенно сбитой с толку, услышав голос сестры. Она была ослаблена им, ветер высосал из нее все силы. Только благодаря чистой решимости она смогла продолжать.
- День или два. Больше не надо. И игра будет окончена.
- Ну конечно. Просто играй в эту игру, Тара. Играй в игру.
Он повесил трубку.
42
После звонка Тара почти закончила.
Она чувствовала себя сильнее... или что-то в ней изменилось. Но звук голоса Лизы был просто невыносим. Она была в восторге от того, что услышала ее, даже под таким давлением, но часть ее думала, что это, вероятно, худшее, что возможно, потому что это серьезно истощило ее энергию, высосало какую-то необходимую вещь в ней, которая поддерживала ее, подорвало хватку, которую она имела на все это, и силы, чтобы выполнить любой ужас, который придет дальше.
 
Но, на самом деле, это заставило ее снова почувствовать себя человеком.
Она чувствовала себя женщиной, попавшей в опасное положение, идущей по ненадежному канату через огненную яму. Она была одна, без поддержки и без всякой надежды на это, и она сомневалась в своей способности довести дело до конца. То, что она сделала... Боже мой, это было ужасно. Она была ранена этим как психологически, так и духовно, и она будет носить эти шрамы до конца своей жизни. Как можно притворяться, что живешь после такого? Даже если она вытащит Лизу из этого кошмара... как насчет нее самой? А как же Тара? Может ли она надеяться на продолжение? Захочет ли она этого вообще? Или она просто эгоистична, даже подумывая о чем-то подобном.