Он и Я (СИ)
Но он молчит.
Он, черт возьми, молчит!
Становлюсь перед металлическим полотном. Смотрю во все глаза, как Тарский неторопливо подходит к трибуне. Взвесив в ладони пистолет, резко подбивает ребром низ рукоятки.
— Ты не до конца патронник вставила, — я, конечно же, и сама уже это поняла. — Знаешь, что это означает?
— Знаю!
Магазин выпадет при стрельбе.
Серьезно об этом беспокоиться повода нет, ведь я не собиралась стрелять. Тревожит лишь то, что происходит непосредственно в это мгновение. Таир поднимает пистолет и направляет его на меня. Ненадолго улавливаю мельтешение лазера на лице, пока он не замирает выше линии моего зрения. Предположительно на лбу.
Сдавленно сглатываю и шумно выдыхаю.
— Замри. Не вздумай дернуться. Вероятность того, что я допущу промах, столь же мала, как и то, что тебя не пристрелят на улице.
— Ты… Гордей…
Он жмет на спусковой крючок. Раз, второй, третий, четвертый, пятый, шестой — без пауз по кругу обстреливает. Меня оглушает физически и эмоционально после первой же пули. Она прорывает жесткий металл где-то над моей головой. Она, черт возьми, задевает мои волосы.
Кричать хочу, а боюсь даже моргнуть.
Тарский прекращает огонь, но пистолет не опускает. Какое-то время смотрит на меня в упор. Ничего не говорит и ничего не делает. Просто держит на прицеле. Я тоже молчу, не шевелюсь и не выказываю рвущую душу истерику.
В груди с такой силой полыхает, удержать эмоции внутри трудно. Дышу надорванно и как будто через раз.
А потом… Таир стреляет еще один раз, и мое левое ухо обжигает болью. От шока резко и громко захватываю воздух. Из глаз две крупные слезы выкатываются. Сердце безумный скачок совершает и, забывая о своей основной функции, вместо тугих жизненно важных сокращений принимается душевную материю вырабатывать.
Страх… Ужас… Гнев… Боль… Удивление… Обида…
Тарский же спокойно опускает пистолет на трибуну и застывает в ожидании моей реакции.
Как он может? Как смеет? Как…
Судорожно всхлипнув, срываюсь с места. Огневую зону поразительно быстро преодолеваю. Не отдавая отчета ни своим чувствам, ни своим действиям, вырываюсь за разделительный рубеж и налетаю на Таира с кулаками.
Он же… Вдруг скручивает меня и с силой к груди притискивает. Вдохнуть не получается. Теряюсь, заторможенно осознавая, что он меня успокаивает.
Тарский меня утешает…
Несколько раз эту мысль прокручиваю. Чувствую, что его сердце так же сильно, как и мое, колотится.
Чувствую… Считаю… Чувствую… Сглатываю… Чувствую… Всхлипываю… Чувствую…
Одномоментно разбиваюсь.
Вжимаюсь лицом в изгиб его шеи и начинаю плакать.
8
…знаю я, что никуда
мне от тебя уже не деться…
Вместо обещанных трех дней отец отсутствует десять полных суток. Его благополучное возвращение радует и вместе с тем, по неясным причинам, напрягает меня. Никогда не пыталась что-то выведать или подслушать, но тут словно сам черт толкает прокрасться к его кабинету. Прислонившись к массивной двери, без зазрения совести грею уши.
…— Положение крайне шаткое. Стоит признать, что полную безопасность Катерине в Москве обеспечить не получается, — голос отца едва-едва слышу.
А вот баритон Тарского звучит достаточно отчетливо:
— В область отсылать еще опаснее.
Меня в жар бросает.
Только этого не хватало! Никуда я не поеду!!!
— Да думал, на родину, в Тверь, — папа делает паузу, и я представляю, как он тарабанит по столу карандашом. — Посмотрел, проверил… Гиблое дело. Ненадежно, — вздыхает так громко, до меня долетает. — Один человек дельную идею подбросил. В общем, мозговал я долго… Трудно решение далось.
— И что же решили? — интересуется Таир.
А я неосознанно торможу поток мыслей и напряженно вслушиваюсь.
— Ты как к Катерине относишься?
Невольно замираю в ожидании ответа. Забываю, что сейчас меня должен волновать исключительно отцовский вердикт, а не этот эмоциональный отступ.
— Нормально отношусь.
— Как женщина она тебе нравится?
— В таком плане не рассматривал.
— Вот это правильно.
По голосу папы догадываюсь, что не просто одобряет, буквально радуется. Меня же жжет изнутри горечь разочарования. К горлу тошнота подступает. Конечности дрожью разбивает.
Да пошел он… Подумаешь… Без разницы…
Дальше отец понижает голос, и следующие его слова, как ни пытаюсь, разобрать не получается.
— Что скажешь?
— Неожиданно, — теперь и Тарский звучит тихо, как будто в самом деле удивление испытывает.
— Никому больше дочь не доверю.
Да к чему он это говорит? Что такое происходит?
— Кто именно вам эту идею предложил?
Может, я от непонимания слишком сильно фантазировать начинаю, но мне кажется, что в голосе Тарского сквозит какое-то напряжение.
— Из органов. Отставной. Подполковник Рязанцев. Помнишь такого? — сыплет папа непонятной для меня информацией. Впрочем, реакция Таира тоже остается загадкой. Кажется, он молчит. — С документами обещал помочь. Не какую-то липу подвальную, все по высшему разряду…
— Понятно.
Оба замолкают. Устанавливается странная тишина. Как ни хочется знать больше, под дверью сидеть дольше нельзя. Бегу на кухню, в надежде, что кто-то из них появится следом.
Не дай Бог, отец все же надумал меня куда-то сплавить, буду протестовать!
Близится вечер. Ни Тарский, ни папа из кабинета не показываются. Иван просит Алевтину отнести им ужин, вот и все вести. Ухожу из кухни ни с чем. Располагаюсь в библиотеке, пытаюсь читать, но ничего не идет. Беспокойство закручивает в сознании какие-то мудреные петли предположений и мало-мальски вероятных догадок.
Когда же меня находит Иван и сообщает, что отец вызывает к себе, волнение усиливается. Иду, словно по песку ступаю. Не ощущаю твердой поверхности, как будто опору теряю. Голова кружится. Не хватало только грохнуться без сознания.
Вхожу без стука. В ожидании неприятных новостей так на пороге и замираю. На Тарского зачем-то смотрю. Дурочка, рассчитываю, что он заступится.
«В таком плане не рассматривал…»
Едва скрывая обиду, отворачиваюсь. Вымещаю эмоции на отце.
— Я никуда не поеду, — в голосе нет уверенности. Приходится дожимать вдогонку: — Не поеду!
— Сядь, — требует папа прохладным тоном.
— Зачем?
— Я сказал, сядь!
Он редко повышает на меня голос. Как правило, отмахивается, просит оставить его в покое, рассказывает о том, сколько у него без меня забот, отделывается нелепыми шуточками и впоследствии все мои выбрыки на тормозах спускает.
Сейчас же этот демонстративный гнев пугает меня до чертиков.
Подчиняясь, вполне сознательно подбираюсь к Таиру. Он у окна стоит, а я занимаю ближайший к нему край дивана.
— Приглуши эмоции и послушай меня внимательно, — произносит отец, пригвоздив меня взглядом. — Я тебе добра желаю. Уберечь хочу, понимаешь?
— Понимаю, но…
— Никаких «но» быть не может! Вариантов не осталось, — вздохнув, отворачивается.
Заявляет о заботе, а мне кажется, я раздражаю его как никогда сильно. Очевидно, не настолько, чтобы позволить меня пристрелить. Как бы там ни было, чувствую, что решение ему действительно непросто далось.
— Что это значит? Что? — на Тарского смотрю. На его лице вообще никаких эмоций не отражается. — Говорите уже!
— Через неделю вы с Таиром летите в Европу.
— В Европу?
Не думала, что настолько далеко запрет. Это лучше и одновременно хуже, чем я предполагала. И все же теперь меня волнует не сама ссылка, а компания Тарского. Точнее, его покровительство. Как иначе это назвать?