Лети на свет (СИ)

  
Богатырева Татьяна, Соловьева Евгения
 
"Лети на свет"
   
1. Лиза
 
Ночь. Где-то в Лондоне
У него большие и сильные руки. Он подхватывает меня под бедра, словно я ничего не вешу, и сажает на барную стойку.
Что-то стеклянное рушится позади меня и с громким звоном разбивается. Но ему все равно, он улыбается — улыбка начинается в его невозможно синих глазах, разбегается лучиками по всему лицу, образует ямочки на шершавых от позавчерашней щетины щеках. Под его взглядом я чувствую себя голой. Он — опасный хищник, и он поймал меня. Я сама поймалась, но это совершенно неважно.
Важно — что его дыхание обжигает мою ладонь, и мне хочется дотронуться до его губ, хочется проверить — мягкая ли у него щетина, или будет колоться. Хочется снова почувствовать на себе его большие сильные руки. Услышать его голос, такой низкий и бархатный, что у меня мурашки по всему телу. Хочется…
Я не успеваю подумать, что именно мне хочется — потому что он не думает, он делает. Он притягивает меня к себе, так что я внутренней стороной бедер чувствую его каменный стояк, и накрывает мой рот поцелуем.
Жадным, жестким поцелуем хищника. Мое дыхание сбивается, мой пульс зашкаливает. Внутри все дрожит от предвкушения. Я вцепляюсь в его плечи — мощные, обтянутые черным, чуть влажным хлопком. Под моими ладонями играют плотные мышцы, в мой рот вторгается наглый язык, и его бедра толкаются в меня…
Ох, и это все — мне?.. У него не только руки большие, он весь — литая сила и мощь, словно бизон из американских прерий…
Не прерывая поцелуя, он тянет вверх мой лонгслив, добирается до голой кожи — сначала ладонями, потом губами. Жадными, горячими губами и нежным языком. Из моего горла рвется стон.
Громкий.
Я вздрагиваю от эха и открываю глаза…
Вокруг меня — пустой бар, полумрак, смутные тени в зеркалах и запах виски. Отличного, вкусного виски, пролившегося на пол. Это так странно — сидеть на барной стойке, запустив пальцы в светлые волосы огромного мужчины, бесстыдно подставлять грудь его губам и слушать его хриплое дыхание вместе с бухающей где-то далеко музыкой. Что-то старое, из тяжелого металла, я не знаю названия… Мне плевать на название. Мне плевать на все, кроме рук этого мужчины, пытающегося сладить с застежкой моего лифчика.
— Дай я сама, — говорю я, и мой голос разлетается по пустому бару, отражается от стен.
А он… он поднимает голову и смотрит на мои губы. Так смотрит, что я загораюсь еще ярче, и обволакивающая меня нереальная истома становится еще жарче, еще нереальнее. Мои губы жжет его взгляд, и я невольно облизываюсь.
С тихим стоном, похожим на рычание, он снова впивается в мой рот, и я снова отталкиваю его, мне смешно и щекотно, это такая горячая щекотка прямо между ног, там, где мужское бедро касается моего.
— Я сама, — упрямо повторяю я, изворачиваюсь и расстегиваю лифчик.
А он… он смеется. Тихо. Немыслимо сексуально. У него такой голос… боже, какой у него голос! Почти как его руки. Почти как его губы. Почти как… не могу ни о чем думать, когда он втягивает в рот мой сосок, поддерживая одной ладонью под спину, а другой лаская мое бедро. Это так сладко! Так… мало!
— Сладкая, — повторяет он мои мысли и перемещается губами к моей шее.
Я вздрагиваю — боюсь боли. Боюсь засосов. И он понимает… наверное… он вылизывает мою шею, словно кот сметану, и я чувствую биение его пульса. И тяну вверх его дурацкую черную майку с черепами. Терпеть не могу этот стиль! Терпеть не могу наглые хари на байках! А их ужасные бороды и пиво!..
Он смеется.
— Я сам, — и одним плавным движением освобождается от майки.
Черная ткань улетает куда-то, но я не смотрю на нее — я смотрю на него. На широкую грудь с плоскими розовыми сосками, на рельефные мышцы живота, на сбегающую под ремень дорожку золотистых волос. А этот… этот бизон… еще и потягивается!
— Нравится? — хрипло и тягуче спрашивает он, опуская руку на пряжку ремня.
— Ты слишком одет, — отвечаю я, сама офигевая от собственной дерзости.
И тут же отвожу глаза, потому что он быстро расстегивает ремень, вжикает молнией… и большая рука берет меня за подбородок, моих губ касается пахнущее хорошим виски и мятой дыхание.
— Смотри на меня, — велит он, заглядывая мне в глаза.
Его глаза — почти черные, зрачки расширены. Или так кажется, потому что полумрак. Он безумно, невероятно красив. Весь. И я послушно опускаю взгляд на его широкую резинку трусов, показавшуюся в расстегнутых джинсах. И не отвожу глаз, когда он стягивает с себя все сразу, отпуская на волю крупный, гладкий член.
Только дыхание перехватывает. Всего на мгновение. А в следующее — я торопливо расстегиваю собственные джинсы, потому что не могу больше ждать. Я хочу его, сейчас, немедленно! Это дико и странно, сходить с ума от животного возбуждения, но мне нравится.
Да, нравится.
Как он помогает мне стянуть джинсы, как грязно ругается, почему-то на смести английского и русского, как шлепает меня голой задницей на стойку — с ужасно неприличным звуком.
Мне нравится, как он, снова выругавшись, наклоняется за своими штанами и нашаривает там что-то… да, точно — презерватив. Рвет его зубами, подрагивающими пальцами раскатывает по члену. А потом поднимает на меня свой невозможно синий взгляд голодного хищника…
И мне кажется, что я кончу только от того, как он смотрит на меня. Или от первого его прикосновения.
Жадного. Резкого. Глубокого. Именно такого, как надо.
Я держусь за его шею, обнимаю его ногами за пояс, откидываю голову — и позволяю ему трахать себя. Так, как он хочет. Так, как я хочу. Я позволяю себе кричать и тянуть его за волосы, я позволяю себе плакать от непереносимо яркого наслаждения, накатывающего с каждым толчком. Я позволяю ему перевернуть себя и уложить на стойку животом…
Мне ужасно неудобно без опоры, но он держит меня, насаживает на себя до упора, и я вижу в зеркальной стене, между бутылками, наше отражение.
Смазанное.
Непристойное.
В этом отражении я — прекрасна, как ведьма на шабаше. И мой дикий бизон тоже видит это. Он снова шепчет:
— Сладкая, — и гладит меня по спине, так что я выгибаюсь под его рукой, скольжу голой грудью по барной стойке и резко, со стоном, выдыхаю, когда он снова вбивается в меня.
Я теряю ощущение времени и реальности. Забываю, что я — хорошая девочка, а хорошие девочки не хватают мужчину за член и не стонут:
— Еще, сукин сын, еще!
Наверное, потому что с хорошей девочкой Лизой никогда ничего подобного не происходило. Не могло произойти. Но сегодня мне плевать, сегодня — шабаш. Здесь, в богом забытом пустом баре, в чужом городе, в чужой стране.
С мужчиной, о котором я не знаю ровным счетом ничего, кроме того что он — самый лучший любовник из всех, которые у меня были. Из всех двух, считая мужа.
Мысли о муже приходят мне в голову сильно потом. Когда я снова сижу на барной стойке, а голый незнакомец с охренительно синими глазами и потрясающим членом наливает минералки в два коньячных бокала.
— Люблю дождь, — говорит он, протягивая один из бокалов мне.
— Обожаю дождь, — соглашаюсь я, отпиваю минералки и довольно потягиваюсь.
Никогда не чувствовала себя лучше. Никогда не чувствовала себя настолько собой, как сейчас.
А он, допив минералку, подмигивает мне и куда-то уходит. Его штаны остаются валяться на полу, где-то рядом с моими. И я думаю, что наступил самый подходящий момент, чтобы закончить приключение и смотаться от дикого бизона в лондонский туман.
Я даже успеваю слезть со стойки и обнаружить, что идти мне будет непросто. Потянуты мышцы. Те, о существовании которых я даже не подозревала. Но ничего, это не страшно. Лучше не дожидаться неловкого момента прощания.
Он возвращается, когда я растерянно оглядываюсь в поисках второго кеда. Джинсы уже на мне, мокрый лифчик тоже, еще более мокрый лонгслив и один кед — в руках. А второго нет.