Охотясь на злодея (ЛП)

— Просто скажи ему, Кирилл, — мягко говорит мама, но ее лицо слегка бледно.
Папа выдыхает, медленно и тяжело, прежде чем передать мне телефон.
— Это прислал мне Ярослав.
Одно только имя заставляет мой рот плотно сжаться. Затем я вижу фотографию.
Она зернистая, снятая издалека вчера на парковке, но приближена, чтобы было отчетливо видно Юлиана и меня. Его рука вжимает меня в мотоцикл, пока его рот пожирает мой.
  
Это был одновременно злой и эмоциональный поцелуй, и я на мгновение закрыл глаза и поддался моменту, потому что просто не могу игнорировать его поцелуи.
А к тому времени, как вспомнил, что мы в общественном месте, и попытался его остановить, оказывается, было уже поздно.
Кто-то явно нас застукал.
— Это то, о чем я думаю? — мягко спрашивает мама.
Я один раз киваю, во рту пересохло, когда я отдаю папе его телефон.
— Простите.
— Не извиняйся. Мы тебя не осуждаем, — говорит мама. — Мы просто хотим разобраться в ситуации.
— Ты начал часто летать на остров, чтобы видеться с ним, так? — спрашивает папа, его тон не такой мягкий, как у мамы, но и не резкий.
— Да.
— Девушка, которая, как я предполагала, заставляла тебя улыбаться после твоего расставания с Даникой, на самом деле оказалась Юлианом, — с улыбкой говорит мама, и хотя это не вопрос, я киваю.
Блять. Поверить не могу, что они узнали об этом вот так. В любом случае отрицать это уже бесполезно, только не при наличии таких доказательств.
И, думаю, что… я слишком устал держать такую огромную часть своей жизни в секрете и мне просто нужно выговориться.
— Как давно? — спрашивает папа.
— Несколько месяцев, но на самом деле уже… четыре года, пап, — мой голос дрожит, слова обжигают на выходе. Какая-то часть меня не может поверить, что я действительно говорю это впервые, и не кому-нибудь, а маме с папой.
— Четыре года? — повторяет он.
Я киваю.
— Четыре года назад в том летнем лагере у меня возникли к нему странные чувства. И после того, как он подставился вместо меня под пулю, они начали усиливаться, и я просто… запаниковал из-за того, что почувствовал подобное к парню, поэтому похоронил это все в той пещере и вместо этого начал встречаться с Даникой. Я убеждал себя, что как только верну свой контроль и структурированную жизнь, эти чувства пройдут.
— И они не прошли? — сочувственно спрашивает мама.
Я качаю головой.
— Я никогда не испытывал таких странных чувств к Данике – ни огня в венах, ни мурашек под кожей, ни инстинкта защищать ее ценой своей жизни. Но с Юлианом, четыре года назад, когда он истекал кровью из-за меня, мне казалось, что единственная моя цель – сохранить его жизнь в безопасности. Но я подавил это чувство, говорил себе, что виной всему адреналин, шок, травматическая привязанность, да что угодно. А учитывая вражду между нами и Чикаго, плюс тот факт, что мы оба мужчины, я окончательно убедил себя, что это невозможно. Поэтому зарыл это глубоко внутри и запер на замок.
— Но в ту секунду, когда он вернулся, эта могила раскололась, и все, что я убил внутри себя, заново ожило. Я боролся с этим, клянусь, боролся, мам… пап. Я так старался держаться от него подальше, но все равно бежал к нему. Каждый божий раз. Мне так жаль.
— За что ты извиняешься? — спрашивает папа.
— За то, что это разрушит весь ваш тяжелый труд, все ваше время, деньги и энергию, что вы в меня вложили. Я был рожден, чтобы стать лидером, а это все уничтожит.
Мама встает, затем садится на подлокотник моего кресла и обнимает меня за плечи.
— Во-первых, ты не был рожден, чтобы стать лидером, ты был рожден, чтобы быть собой и нашим сыном. Прежде всего, ты наш сын, Вонни, хорошо? Во-вторых, нет такого понятия, как «разрушить наш тяжелый труд», потому что ты не сделал ничего плохого. Ты не можешь выбирать, кого любить. Я просто хотела бы, чтобы ты рассказал нам об этом раньше.
— Я даже самому себе не мог в этом признаться, мам. И до сих пор борюсь с грузом ответственности и своими чувствами. Я просто застрял в них.
— Тогда выберись оттуда. К черту ответственность, — папа встает и садится по другую сторону от меня.
— Но… — я смотрю на него. — Я не могу быть лидером, состоя в отношениях с мужчиной.
— Кто такое сказал?
— Кодексы Братвы.
— Да и пошли они к черту. Мы эволюционируем. Эти консервативные старики в конце концов помрут, так что забудь о них вообще. И, сынок, я все еще здесь. Еще несколько десятилетий даже не думай об этом, а если захочешь, тебе и вовсе никогда не придется становиться лидером.
— Нет. Я правда хочу быть как ты, пап.
— Значит, будешь, — он гладит меня по волосам. — Стоит рядом с тобой мужчина или женщина – это никого не касается. И я убью любого, кто решит подумать иначе.
Я громко выдыхаю, будто сдерживал дыхание… годами, оседая в кресле от этого напряжения.
— Влиятельные мужчины могут быть геями, Вонни, — мама гладит меня по плечу. — Твой дядя Антон и мой лучший друг Макс – яркое тому подтверждение, не забыл? Они самые влиятельные мужчины из всех, кого я знаю, живут своей лучшей жизнью, и где? В России.
Папа приподнимает бровь.
— Я думал, что я самый влиятельный мужчина из всех, кого ты знаешь, Solnyshko.
Она дразняще ударяет его по плечу.
— Ты понял, о чем я.
Папа смотрит на нее своим привычным взглядом – словно просто быть рядом с ней ему уже достаточно. Я вырос, наблюдая за ними: две половинки, соединенные вместе, партнеры во всем. И хотел того же.
До сих пор хочу.
Разница лишь в том, что я думал, что это должна быть девушка. Но единственный человек, которого я могу представить рядом с собой, – это Юлиан.
Блять.
Неужели он – мой истинный партнер, как мама для папы? Он безрассудный грубиян, и в нем нет ни капли маминой дипломатии – и все же он единственный, кого я вижу рядом с собой.
Может, Гарет был все-таки прав?
— Дело вот в чем, — говорит мама. — Не позволяй своей ориентации сковывать тебя. Натурал ты, или гей – это не имеет значения, пока ты счастлив.
— Я не натурал и не гей. Би, наверное. Честно говоря, не знаю. Не хочу навешивать ярлыки. Я просто… забочусь о Юлиане больше, чем считал возможным. Это началось… нет, забудьте. Не хочу вас утомлять.
— Ерунда. Ты наш единственный сын, — говорит папа. — С чего ты решил, что утомляешь нас?
Мама гладит меня по плечу.
— Продолжай. Расскажи нам побольше о Юлиане.
— В самом начале я его ненавидел. Он был слишком шумным и жестоким, а еще у него руки все были измазаны в крови, когда он впервые пришел со мной поздороваться. Мне постоянно приходилось сдерживать себя и напоминать, что я в лагере не просто так. Но за те недели, что мы провели вместе, я начал втайне завидовать тому, каким свободным он всегда был. Его не тяготили совершенно никакие обязательства в отличие от меня.
— И ты все время так думал? — спрашивает папа.
— Да, наверное. Это не ваша вина, я просто… слишком много думаю.
— Мы совершенно точно не хотим, чтобы ты чувствовал, будто что-то нам должен, сынок.
— Знаю, — я выдыхаю. — В любом случае, когда я наблюдал за Юлианом – за тем, как он себя ведет и разговаривает, как ему вздумается, как беззаботно смеется и спит на занятиях – я ему немного завидовал. Возможно, я именно поэтому его немного ненавидел – потому что он был слишком беззаботным. Но потом я увидел, как его бил отец, и мне захотелось его защитить. А он смеялся, пока собственный отец его избивал. Он все маскирует смехом, не желая показывать миру свои слабости. После этого на нас напали, и он поймал вместо меня пулю, хотя у него не было на это никакой причины. Он даже не думал, прежде чем сделал это, пап. Тогда я не мог понять, зачем он это сделал, но сейчас могу сказать, что просто потому, что это его натура. Если ему не все равно, хотя бы немного, он отдаст взамен свою жизнь, и я искренне уважаю его за это. Даже если он совсем на меня не похож и сводит меня с ума своими импульсивными поступками.