Охотясь на злодея (ЛП)

Я внимательно следил за ними все эти годы, пытаясь найти адекватное решение, чтобы поставить сестру на ноги, и мы испробовали несколько вариантов, но ни один не увенчался успехом. Поэтому я стал избирательно относиться к любым рекомендациям врачей. Аля смирилась со своей инвалидностью, и я стал крайне осторожен, чтобы не обнадеживать ее понапрасну.
Короче говоря, моя сестра – единственная причина, по которой я вообще присутствую на этом мероприятии.
  
Я сильно поругался с отцом, требуя, чтобы она осталась в Чикаго. Сильно поругался – то есть, он выбил из меня все дерьмо, и моя спина и грудь покрыты таким количеством синяков, что больно даже дышать.
И хотя отчасти я набрал такую мышечную массу, чтобы удары отца не приносили мне столько боли, он все равно находит способ ее причинять.
— Если хочешь ее защитить, тогда поедешь со мной, — это все, что он сказал после того, как пнул меня в последний раз.
И вот я здесь – играю роль шахматной пешки в его игре.
В основном я беспокоюсь об Але. К черту медицинские исследования. Ярослав – противник несовершенства. Для него это слабость, и хотя он балует Алю, на самом деле он прячет ее от посторонних глаз, вероятно, стыдясь ее инвалидности. Так что тот факт, что он выводит ее в свет, когда вокруг все фракции Братвы, означает, что у него есть скрытый мотив.
И будь я проклят, если позволю ему его осуществить.
— Какое разочарование. Это невозможно слушать, — говорит она, все еще обсуждая музыку, на которую не обращает внимания никто, кроме нее. — Знаю, это стилистический прием, но даже так это халтура какая-то.
— Хочешь, я врежу им ради тебя? — спрашиваю я с ухмылкой, хватая пирожное в форме розы с тарелки, лежащей у нее на коленях.
Она хмурится, но взмахивает рукой в воздухе.
— Не все должно решаться с помощью насилия, Юлик. Я поговорю с ними, когда пойду готовиться к выступлению.
Я проглатываю отвратительно сладкое пирожное и прочищаю горло.
— Тебе необязательно сегодня выступать.
— Я сказала Papa, что выступлю.
— Пошел он к черту, — говорю я шепотом. — Тебе необязательно его слушать.
— Но я правда хочу выступить. Знаю, он привел меня сюда как реквизит, чтобы всем показать, но к черту это, я здесь, чтобы играть на пианино.
Я глажу ее по макушке и приседаю так, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Если ты этого правда хочешь, тогда покажи этим придуркам, что такое идеальный слух и темп.
Она отдает мне честь.
— Я тебя не разочарую.
— Это в принципе невозможно.
— Спасибо, что приехал с нами, — она целует меня в щеку. — Для меня много значит, что ты рядом.
— Я всегда буду рядом с тобой, Аля.
— Знаю, — ее широкая улыбка заразительна, и я бы сделал что угодно, отдал бы свою жизнь, если бы пришлось, только бы сохранить ее в безопасности.
После смерти мамы она – все, что у меня есть.
— Как трогательно. Почему нас не пригласили присоединиться к этим чудесным семейным узам?
Я встаю, расправив плечи, услышав голос Лукаса. Он улыбается мне, но злобно, в то время как мой второй сводный брат, Михаил, хмурится.
У них разные матери и в детстве они воспитывались порознь, но сблизились, в основном потому, что Лукас держит Михаила при себе, как сторожевого пса.
Лукасу около двадцати семи, он худощав и всегда безупречно одет в сшитые на заказ или дизайнерские костюмы. Он покачивает стаканом виски в руке, глядя на нас так, словно мы проблема, с которой нужно разобраться.
— Просто уйдите, — Алина хмурится, свирепо глядя на них.
— Что ты там, блять, вякнула? — рычит Михаил грубым голосом.
Ему около двадцати шести. Он шире Лукаса, нос искривлен после перелома. Говорит с более сильным акцентом, голос грубый от жизни на улицах Санкт-Петербурга перед тем, как его забрали в армию. Они оба там служили. Пошли в самые суровые подразделения спецназа, и только ради того, чтобы доказать свою ценность Ярославу.
Но если Михаил предан нашему отцу, как чертов ребенок с нерешенными проблемами со своим папочкой, то Лукас воткнул бы ему нож в спину, если так сможет оказаться на вершине.
Он бы воткнул нож нам всем, лишь бы править самому. Вот почему я всегда больше остерегался именно этого ублюдка.
— Эй, — я щелкаю пальцами перед лицом Михаила, а затем ухмыляюсь. — Еще раз заговоришь с ней таким тоном, и я отрежу тебе язык.
Он скалится на меня и делает шаг ближе – несомненно, чтобы ударить. Что случится уже не впервые, поскольку наше общение обычно заканчивается исключительно дракой.
Когда я был младше, он всегда надирал мне задницу, особенно учитывая, что тогда он был крупнее и сильнее меня. Однако сейчас мы практически на равных.
— Что такое? — я прикладываю ладонь к уху. — Хочешь, чтобы я снова сломал тебе нос, дорогой братец?
— Ах ты ж ублюдок…
Лукас затыкает его, опуская его руку вниз, а затем улыбается этой своей насквозь фальшивой улыбкой.
— Ну-ну. Незачем нам ссориться. Мы здесь, чтобы поддержать отца, а не унижать его.
Он кивает в сторону Ярослава, который разговаривает с другими лидерами, но бросает на нас взгляды – в основном свирепые. Явно чтобы напомнить нам о своем гневе.
— Отойдите, — Алина направляет свою коляску прямо между ними, заставляя их расступиться. — Я пойду готовиться, Юлик.
— Я пойду с тобой.
— Нет, ты только будешь воровать мои пирожные, — она бросает на меня взгляд «я хочу сделать это сама», поэтому я просто ей киваю.
— Уверен, ты порвешь их всех, Аля.
Она показывает мне два больших пальца вверх, улыбаясь, затем бросает гневный взгляд на Лукаса и Михаила, прежде чем уехать, с экспертной легкостью лавируя в толпе, пока не скрывается за дверьми.
— Знаешь что, — Лукас кладет руку мне на плечи. — Как насчет того, чтобы ты пошел присмотреть за бедной маленькой Аленушкой, а мы тут займемся взрослыми делами?
— Не думаю, что возраст имеет значение, Лукас. Поскольку… — я смахиваю его руку со своих плеч. — Папа всегда представлял своим знакомым в качестве наследника только меня.
Михаил заметно напрягается, его руки сжимаются в кулаки.
— Поосторожнее, брат, — произносит Лукас с завуалированной угрозой. — Он не будет защищать тебя вечно.
— Самонадеянно с твоей стороны предполагать, что я хочу, чтобы этот старик в принципе меня защищал. Мне бы больше по душе пришлось его полное отсутствие, если ты, конечно, понимаешь, о чем я.
Михаил покраснел, больше оскорбленный за нашего дорогого папочку, чем из-за любых других угроз, направленных в его адрес.
Лукас, однако, приподнимает бровь, и за его обычно мертвыми глазами мелькает расчетливость.
— Ты понимаешь, о чем говоришь?
— А ты?
Я выдерживаю его взгляд, пока Михаил переводит глаза с одного из нас на другого с ошарашенным выражением лица.
Не уверен, что именно Лукас пытается из меня вытянуть, но цель у него определенно такая. Кажется, ему нравится моя реакция на вероятность устранения Ярослава. Не уж-то он думал, что я захочу быть боксерской грушей для дорогого Papa до конца своих дней?
— А теперь, если позволите, я пойду займусь взрослыми делами, — насвистываю я, сунув руку в карман, и неспешно ухожу.
К черту роль папиной марионетки.
Он смотрит на меня, ожидая, что я подойду и устрою шоу из пустых, блять, любезностей. Эти люди убили бы друг друга во сне, если бы им представилась такая возможность, поэтому я не понимаю, зачем мне натягивать эту маску лицемерия.
Я присоединяюсь к нему на некоторое время только потому, что Аля проблем не оберется, если я буду плохо себя вести. Так что я включаю в себе истинного артиста, смеюсь над дурной шуткой какого-то старика, а затем стараюсь не уснуть, когда какой-то идиот пускается в долгую, неистовую политическую тираду.
  
Блять, до чего эти типы скучные.
Мой взгляд блуждает впереди, и я замираю, когда вижу родителей Вона, которые танцуют и улыбаются друг другу.