Охотясь на злодея (ЛП)

— А теперь ты подумал, что я слишком много болтаю, я прав? Ну, это для твоего же блага. Позволь дать тебе пару советов, когда теперь ты сомневаешься над своей ориентацией. Считай меня своим наставником. Бессмысленно вешать всякие ярлыки – би, гей или что-то между ними. Просто делай то, что тебе нравится, — он поднимает руку. — Выдвигаю свою кандидатуру на роль твоего секс-тренера. Я лучший среди всех возможных кандидатов и могу предоставить тебе кучу отзывов, если хочешь.
  
Я фыркаю.
— Готов поспорить, ты только что злобно зыркнул или усмехнулся. Это нормально. Я знаю, что ты не воспринимаешь меня всерьез – как и все вокруг. Но мое предложение все еще в силе. Сладких снов, Mishka. Я буду мечтать о том, как твой красивый и огромный член прижимается к моему. Надеюсь, во сне не кончу.
Он подмигивает, и видео заканчивается.
Обычно я бы выругался на него или разозлился, но прямо сейчас я просто поворачиваюсь на бок и смотрю на его лицо, гадая, почему меня, блять, привлекает мужчина.
Но не просто мужчина.
А единственный мужчина, которого я не должен желать.
Потому что это болезненное влечение в мгновение ока оборвало бы наши жизни.
И мне нужно остановить это, пока не поздно.
Прямо как четыре года назад.
Глава 15
Юлиан
Четыре года назад
Белое.
Все слишком белое.
И яркое.
И громкое.
Не уверен, почему в моей голове так громко, – что стуком отдается в черепе сквозь люминесцентные лампы и пип-пип-пип мониторов, которые не должны быть такими чертовски шумными.
Во рту вкус пыли и металла. Задняя стенка горла пересохла настолько, что может вспыхнуть, и я клянусь, кто-то залил цемент в мои конечности, пока я был в отключке.
Я не могу пошевелиться.
Такое чувство, будто я проспал чертов апокалипсис – а может, так оно и есть. Это было бы не самым странным из того, что со мной случалось.
Простыни жесткие и невыносимо пахнут хлоркой.
Больница. Конечно, это не первый – и давайте будем реалистами, не последний – мой визит в это место.
На боку тугая, зудящая повязка, и когда я сдвигаюсь хоть на сантиметр, боль пронзает меня, как ржавое лезвие.
Точно. В меня стреляли.
Обрывки воспоминаний начинают возвращаться в мой затуманенный мозг.
Пещера.
Темнота. Холод.
Вон.
Его лицо всплывает в памяти самой яркой вспышкой. Его тело, прижатое ко мне; руки, обнимающие меня, и его всепоглощающее тепло, когда все остальное было льдом.
И поцелуй прежде, чем… что?
Что ж, я не помню ничего после того, как провалился в сон с его вкусом на моем языке и его дыханием в моих ушах.
Мои глаза мечутся по сторонам.
Где он вообще?
Я задаюсь этим вопросом раньше, чем успеваю подумать. Да, первый вопрос, который я задал после того, как очнулся в больнице, – не «как я выжил», не «что, черт возьми, произошло», а просто «где, блять, Вон?».
Я пытаюсь сесть, стиснув зубы, с шипением втягивая воздух, а мои легкие протестуют, когда боль взрывается по всему боку.
Монитор сходит с ума, пища как сумасшедший. Медсестра что-то кричит из коридора. Я ее игнорирую. Тело ужасно болит, но мой разум уже возвращается к последним воспоминаниям – я истекаю кровью, а он обнимает меня так, словно я имею значение.
Вон сказал мне, что он со мной. Мы выжили вместе и умрем вместе, как-то так?
Возможно, сейчас не самое лучшее время думать так о ком-то, кого я знаю совсем ничего, но Вон был рядом со мной так, как никто и никогда.
Да, я поймал вместо него пулю, но он мог бросить меня и спасаться сам, однако не сделал этого. Я чувствовал, как он дрожал, когда вытаскивал пулю, но он все равно это сделал.
Все равно прикрывал мою спину все это время, в прямом смысле.
Даже мой отец или братья, моя родная кровь, никогда бы не сделали этого.
И, возможно, это клише, но я по-настоящему предан своим спасителям и щедро им отплачиваю.
Хотя Вон – нечто большее, чем просто мой спаситель.
Чтоб меня, я бы заплатил любую цену, лишь бы снова попробовать его губы на вкус. Возможно, на этот раз, когда он будет в сознании.
Потому что, черт возьми, это был эйфоричный опыт, которого я никогда раньше не испытывал, а поверьте мне, я перетрахал достаточно девчонок, чтобы понять, что это другое.
Мне нужно найти Вона, прежде чем кто-нибудь скажет мне, что я все это выдумал.
— Юлик!!
Я полусижу в кровати, когда в палату врывается Алина, ее каштановые волосы растрепаны, глаза налиты кровью, а под ними темные круги. На ней бежевое фатиновое платье с накинутым поверх жакетом, а ее всегда аккуратный внешний вид, в полном беспорядке.
Я даю медсестре усадить меня в кровати.
Я снова в Чикаго, да? Скорее всего. Папа ни за что не позволил бы моей сестре уехать далеко от дома.
Если я в Чикаго, то где Вон?
Аля хватает обе мои руки в свои, свежие слезы катятся по ее щекам.
— Я д-думала, мы тебя потеряли… Думала, тебя больше нет.
Она уже рыдает, ее слезы капают на мои руки и на матрас.
Я стону.
Блять.
Чертов ад.
Если бы со мной что-то случилось, мама и Аля остались бы без защиты. Черт возьми, о чем я думал, когда подставился под эту пулю?
Это был инстинкт? Гребаное безрассудство? Присущая мне, необъяснимая потребность доказать что-то тому, кто смотрит на меня свысока?
А может, твои проблемы с папочкой, ублюдок?
— Я в полном порядке, Аля, — говорю я ей более мягким голосом, пока толпа врачей заходит в палату и осматривает меня вдоль и поперек.
Моя сестра едва подпускает их ко мне, продолжая цепляться за мою руку как за спасательный круг.
— Тебя оставили на горе, и ты чуть не умер. Это не «в полном порядке», — она снова рыдает. Моя младшая сестренка всегда была такой сентиментальной.
Хотя она всего на два года младше меня, я всегда считал своей миссией защищать ее. Будь то от посторонних, от правды о маминой болезни или от папиного гнева – перенаправляя его на себя.
Она и мама – единственное яркое пятно в моем мире и главная причина, по которой я нахожусь в режиме выживания с тех пор, как… ну, всегда. Так что я хочу защитить ее невинность и позволить ей прожить жизнь, совершенно отличную от моей.
— Аля… не плачь, — я глажу ее по волосам. — Я здесь, разве нет?
— Но что, если ты здесь ненадолго?
— Ерунда. Я всегда буду рядом с тобой. Я же пообещал тебе, помнишь?
Она кивает, и легкая улыбка озаряет ее лицо.
Мы с Алей были неразлучны с того самого момента, как я впервые увидел ее крошечное личико в день ее рождения. Я плохо помню тот день, но мама говорила, что когда она положила сестренку мне на руки, пока я сидел на кровати, я с благоговением смотрел на ее копну медных волос и эти невероятно яркие голубые глаза – такие огромные, такие поразительные на фоне ее тонких черт лица. Мама сказала, что Аля перестала плакать в ту же секунду, когда посмотрела на меня, и даже улыбнулась, словно уже знала, что я ее старший брат.
С того момента я поклялся, что всегда буду защищать эту улыбку на ее лице. Потому что когда она улыбается, она – полная противоположность меня: сияющая, невинная, не несущая того груза, который давил на меня с самого детства.
— Ты наконец-то очнулся.
Я напрягаюсь, боль в боку меркнет по сравнению с напряжением, которое в одно мгновение сковывает мои плечи.
  
Ярослав всегда оказывает на людей худшее воздействие. Едва заметная улыбка, появившаяся на лице Али, исчезает, а врачи выстраиваются в линию, и затем выходят один за другим.
— Ничего серьезного, просто огнестрельное ранение, — я натягиваю на лицо ухмылку, глядя в высеченное из камня лицо моего отца. — Они же превращают мальчика в мужчину, верно?