Шутки богов. Поспешное решение
И эти красные, жирные буквы били сейчас прямо в сердце: “Связь потеряна”, “Радарный контакт – утрачен”, “Ожидается пресс-конференция”.
Мир словно замер.
– Нет… – Резко выдохнула Вероника, и её рука с телефоном медленно опустилась. – Нет… Этого просто не может быть…
Как только она осознала то, что могло произойти, всё в ней пошатнулось. Движения девушки стали рваными, как у человека, потерявшего ориентацию в пространстве. Она медленно подошла к краю стола, и тяжело опёрлась на его столешницу обеими руками, будто искала точку опоры в реальности, которая вдруг разрушилась под ней.
– Его… Самолёт… – Слова словно не хотели складываться в цельные предложения. – Он… Он же только вылетел. Только…
– Они потеряли его… – Тихо прошептала подруга, всё ещё в кресле, теперь уже без маски равнодушия. – Он был в воздухе. Прямо в центре бури. Службы пока ничего не знают. Только… Факт того, что он исчез с радаров. И, вроде бы, шёл со снижением.
На лице Вероники не было слёз. Только оцепенение. Как у человека, который только что понял, что упал в ледяную воду и ещё не успел начать дышать. Она молча провела пальцем по экрану, пытаясь найти опровержение. И не находила.
– Он должен был выжить! – Глухо сказала она, словно убеждая даже не себя, а окружающий её воздух. – Он упрямый. Он сильный. Он не мог просто… Исчезнуть.
И в эту секунду, когда сердце девушки колотилось в груди, как птица в клетке, она поняла, что уже поздно оправдываться… Поздно строить планы… Поздно что-то чинить… Потому что может случиться так, что он не услышит их. Никогда. Плечи Вероники еле заметно дёрнулись. Внутри неё что-то оборвалось – страх? Боль? Ощущение контроля? Или просто – надежда?
– Если он погиб… То это всё произошло именно из-за меня… – Тихо прошептала она и опустилась в кресло. Резко. Тяжело. Словно силы покинули её тело. Она больше не выглядела властной. Не выглядела ни хозяйкой кабинета, ни наследницей. Только женщиной, которая хотела всё исправить – и… Опоздала…
В тишине окутавшей кабинет снова зазвонил терминал, на который пришло уведомление от её помощника:
“Борт готов к вылету. Полёт разрешён. Подтвердите взлётное окно.”
Она рассеянно посмотрела на сообщение. Не мигая. А потом медленно подняла голову. В глазах всё ещё был огонь. Хрупкий, но живой.
– Я всё равно лечу. Пока нет тела – он жив. Пока я не услышу от него “прощай” – это не конец. Даже если мне придётся обыскать каждый клочок неба и земли.
После этих слов она поднялась. Стряхнула с плеч собственное отчаяние, как пыль с дорогого пальто. И в голосе её прозвучала сталь:
– Я опоздала однажды. Второго раза я себе не позволю.
……….
Поиски начались сразу же, как только последний сигнал с борта рейса 317 пропал с экранов радаров. И хотя первые часы официальные лица ещё говорили о "временной потере связи", внутри штабов спасателей уже никто не сомневался – произошло нечто катастрофическое.
Шторм над северным побережьем разросся в полноценный ураган категории "внезапной силы", о котором метеослужбы не предупреждали – фронт возник буквально за полтора часа до исчезновения рейса. Ударный фронт оказался куда более мощным, чем предсказывали все их спрогнозированные модели. Порывы ветра доходили до ста сорока километров в час, шквалистые грозовые ячейки, а главное, и самое ужасное – высокая плотность молний. В день исчезновения в зоне бедствия было зафиксировано более двух тысяч разрядов за один час.
Над морем, вблизи узкого прибрежного каньона, военные спутники зафиксировали краткую вспышку – одинокий разряд, резкий скачок теплового сигнала… И исчезновение объекта с инфографических карт. После этого началась реальная тревога.
К поискам были подключены пять вертолётов ВМФ, три спасательных катера, дроны-мониторы, тепло- и эхолокационные станции. Зона поисков занимала более трёхсот квадратных километров, большая часть – над труднодоступными болотистыми побережьями и бурлящими водами.
Через два дня, на рассвете, один из пилотов вертолёта заметил масляное пятно в отдалённой лагуне, у границы залива, к которому мало кто подходил из-за нестабильной почвы. Спустя шесть часов наземная группа вышла на берег… И её члены увидели первые обломки.
Плавно покачиваясь в чёрной, вязкой воде, между искорёженными деревьями и торчащими корнями, лежали остатки фюзеляжа – разломанного, сгоревшего, исковерканного, словно огромный хищный зверь выдрал кусок и бросил обратно. Силу удара и пожара можно было оценить по обугленным ребрам конструкции и обожжённой обшивке. Чуть дальше валялось крыло, распластанное среди тёмных вод, почти вертикально, и изогнутая турбина, пробившая еловую рощу, оставившую после себя чёрный след.
Уже потом были обнаружены тела. Некоторые – целые, лишь покрытые копотью, замершие в момент ужасного падения. Но другие… Изуродованные… Искорёженные… Сожжённые до неузнаваемости. Судмедэксперты плакали, молча осматривая останки. Даже бывалые спасатели отводили глаза. У многих не осталось лиц, у других – лишь обрывки одежды и очень редко можно было найти обгорелые документы.
Обнаруженные останки тут же складывали в специальные мешки, по одному, с уважением. Каждое найденное было настоящим событием. Каждое – горечью. Каждый новый обломок был свидетельством силы удара, уничтожившего самолёт. А вскоре лаборатории, что изучали чёрный ящик, подтвердили первичные предположения. В правый двигатель попала молния, которая вызвала моментальное короткое замыкание всей системы управления. Рейс 317 потерял навигацию, а затем и высоту. Неуправляемый, он вошёл в штопор, пробив грозовую стену и ударившись о землю под углом почти в семьдесят градусов. Так что выживших в этой катастрофе просто не было.
Следствие длилось почти три недели. Родственникам передавали всё, что можно было опознать – обручальные кольца, ремешки часов, керамические безделушки, редкие сохранённые записки. То, что осталось от Андрея, не было названо вслух, но в архиве для неё, для той, что летела к нему всё ещё надеясь на чудо, оставили маленькую коробку.
В ней был его телефон, чёрный, с разбитым стеклом… И тот самый кулон – кривоватый, керамический, с красной точкой в центре. Он лежал в углу, странно уцелевший. Единственное, что сохранилось необугленным и практически не пострадавшим.
Через месяц после катастрофы, на побережье, неподалёку от места крушения, установили памятник. Скромный, но выразительный. Из чёрного мрамора, с выгравированной на нём гладью шторма – линии ветра, сверкающая резьба молнии, и сто девятнадцать имён.
Все – погибшие. Все – навсегда оставшиеся в небе. Цветы у подножия не вяли. Они всегда были свежими, как будто каждый день кто-то приходил туда, и постоянно обновлял их. А может, просто та самая молодая женщина, та, что ошиблась, возвращалась сюда снова и снова. Молча. Без журналистов. Без охраны. В пальто без логотипов.
С тем самым кулоном на цепочке, сжимая его в ладони. Словно это был единственный острый край, который соединял её с тем, кого она любила. И так глупо потеряла. По собственной вине…
Ещё шанс
На западе древней земли Чхонгван, где небеса вечно курятся синими дымками, и драконы дремлют в складках облаков, поднимаются горы Хваёнсан – венец мира и, как здесь говорят, изогнутая спина спящего Бога. Их вершины прорезают небо, словно мечи бессмертных, остроконечно вонзаясь в лазурную гладь утреннего света. По преданию, эти пики когда-то были каменными пальцами Великой Матери, указавшей путь звёздам, и с тех пор каждая тропа среди скал хранит дыхание Истинного Первозданного Духа.
Когда очередной рассвет вновь касается их ледяных хребтов, камень этих скал звенит розовым, будто окрашен лепестками цветов, упавших с небес. Нежные лучи солнца танцуют на заснеженных склонах, превращая мороз в золотистую парчу, струящуюся по уступам и обрывам, а тени деревьев – в чернильные каллиграфические мазки, написанные на шёлковой бумаге мира.