Пять невест и одна демоница. Трилогия (СИ)

Он стукнул кулаком по груди.
– Неймется… матушка моя покойная все повторять любила, что горбатого только могила… а такого… обо мне всякого говорили, все больше матерно.
Сказано это было печально, даже мечтательно.
– Да и жизнь у меня была… да… еще когда к твоему батюшке шел, думал, что вот оно, конец. Сожрет проклятый душу и не подавится.
– Сволочь, – поддержал попугай.
– Да только куда нам еще было податься? Накуролесили, да… свои бы сдали, вот и вышло, что вышло… а он принял. Только сказал, что ежели бузить станем, сам акулам скормит. И ведь скормил бы. Серьезный мужик…
– Как вы с ним познакомились? – Ричард указал на кресло. – Садись.
– Обыкновенно… заказывал один человечек через нас всякое там. Не подумай. Шелка вот. И камни драгоценные. Купцов сопроводить, чтоб, стало быть, не сбегли куда. И чтобы со всем почтением. Мастеров всяких… мебельщиков. Или вот цветочных. Думаешь, откудова я всякой этой хрени понахватался? В море‑то частенько тоскливо, вот и начинаешь беседы вести с умными людями. Про обои. Про ткани, какие там для мебели годятся, а какие нет. Про моды и прочее.
Ричард, честно говоря, в принципе над подобным не задумывался.
– Для матушки твоей, как оно после выяснилось, да… я‑то работал, пока совсем горячо не сделалось. Дружки старые, дела… море за бортом горело. Ну и кинулся туда, где, может, и не убьют. Не убили.
– Я тебя почти не помню.
– Так… ты того… болел много.
– И этого не помню, – признался Ричард. Только щека дернулась. Это неправда. То, что сказала тварь, не могло быть правдой. Он никого не убивал.
Он…
– Я помню, – дэр Гроббе потер подбородок. – Ты уж извини, что я так… твой отец не отличался разговорчивостью. И в замке никого не привечал. Сперва‑то да, иначе все было. А потом переменилось. Не сразу, нет… в море же ж как? Ушел. И добре, ежели за месяц‑другой обернулся. Случалось, что и дольше. Вот ты там живешь, а прочие все – туточки. Да и в целом, дело мое маленькое было. Привезть. Увезть. Встретить. Приветить. Проследить, чтоб не наглели, обворовываючи. Ну а тут… я и в Замке‑то бывал, но дальше двора не пускали. Потом‑то и того не стало. Уже после, стало быть, как матушку твою похоронили, так он совсем затворником сделался. Оно и понятно, любил её крепко.
Не знает.
И… и, наверное, хорошо, что не знает.
– Ну а потом… твой отец призывал, я являлся. Не скажу, что стремился сюда. Тут было как‑то вот… нехорошо, что ли?
А Ричард все равно не помнит. И эта вот украденная память теперь представляется ему запертой дверью, которую надо открыть.
Или нет?
Как знать, что за дверью этой прячется? И не станет ли только хуже?
– А с тобою мы в городе встречались. Ну, потом уж. Когда он дозволение дал. И тебя привозил. Мы в море выходили. Помнишь?
– Нет.
– Ну… – дэр Гроббе смутился. – Ты… тебя Ксандр принес. Ты и на ногах‑то едва‑едва стоял. Стоял и пялился на море. Никого будто не видел. Мы и пошли. Потихоньку. А там волны. Ветер. Дети‑то море любят. И оно их тоже. Да… еще дельфины. Точно не помнишь?
Пустота.
Туман.
И мучительно. Ведь должно же быть хоть что‑то. Дэр Гроббе лишь крякнул.
– Тебе там плохо стало, как от берега отошли. Позеленел и рухнул. Отец твой… в общем, назад вернулись и уже все. А потом, как второй раз, так ты уже большим был. Клятву я приносил. Это‑то помнишь?
– Помню, – согласился Ричард.
Клятва – не более чем условность. И все же обставили все торжественно.
Город.
Флажки. Цветы. Нарядные люди. Отец… что‑то говорит, а что – память опять не сохранила. Она у Ричарда, оказывается, совсем дырявой стала. Музыка… танцы потом. И тоска, которая душу разъедает. Ему хочется остаться здесь, в городе, среди нарядных веселых людей, пусть даже Ричард не понимал причин их веселья, но ведь тянуло.
К людям. К живым людям.
И он даже решился попросить разрешения. А отец глянул так, равнодушно, и сказал:
– Нет.
И потом уже тише добавил.
– Тебе нельзя к ним.
Тогда было просто обидно, хотя и обида давным‑давно стала привычной. Ричард подчинился. А теперь… теперь крепло недоумение. Почему отец запретил?
  
И всю ли правду он рассказал?
– Он… тебе говорил обо мне? Что‑нибудь? Может, что‑то, что показалось странным?
– Более странным, чем запрет появляться в Замке? – хмыкнул дэр Гроббе. – Там ведь многие хотели бы служить. Но…
Но была душница.
Тварь, с которой отец не справился. А Ричард сумел. И победа эта жгла душу гордостью. Вовсе он не так и слаб. Вовсе не никчемен. Только…
– Не важно. Я‑то… пойду, что ли, корабль готовить? – дэр Гроббе поднялся.
– Так ты согласен?
– А то… какой старый пират откажется от сокровищ? Там же сокровища будут?
И Ричард кривовато усмехнулся.
– Целый город, – пообещал он.
– Вот! – дэр Гроббе поднял палец, и кривоватый клюв попугая ухватил за него.
– Пиаст‑р‑ры! – заорала птица. – Якорь тебе в…
– Островитяне выдвигаются все. Их немного. И без них с кораблем не справиться, – Ксандр докладывал тихо, вполголоса. И старательно играл в равнодушие. – Возьмут дюжину вироссцев и еще ладхемцы с ними же.
– Не передерутся?
– Не должны.
– Скажи, чтобы брали добровольцев.
– Думаешь, там кто‑то в здравом уме откажется? Им еще домой возвращаться… да и нам бы, хотелось.
– Тебе это не нравится?
– А сам как думаешь? – Ксандр все‑таки присел на край стола. – Тебе нельзя туда.
– Потому что тварь была права?
Вопрос прозвучал. И… и Ричард готов был услышать ответ.
– Тварь…
– Не надо, Ксандр. Ты ведь был там. Слышал. Как и остальные. Но если кто и не понял, то они. Люди. Они ведь знают далеко не все. В отличие от тебя. А ты… ты был со мной с самого начала. И не только со мной. Она сказала правду? Это я всех убил?
– Нет.
Поверить захотелось. Отчаянно. И вздохнуть с облегчением. И сказать себе же, что твари лгут, особенно такие, древние и изворотливые.
– Ты… уверен?
Пусть скажет, что да.
Поклянеться не‑жизнью или еще чем‑нибудь. Главное, чтобы ни тени сомнений. А он молчит. Сидит. Глядит на собственные ботинки. И молчит.
– Значит, нет.
– Тебя увезли. Анна… умерла и её похоронили. Потом… потом ты долго не приходил в себя, а когда пришел, просто лежал и смотрел. В потолок. Не мигая. Днями. Не разговаривал. Не замечал никого и ничего. Ты не убийца, Ричард. Просто она жрала тебя. Твою душу. И выжрала приличный кусок. Но ты не убийца.
– Почему… как ты вообще…
– Потому что была сделка. И заключил её не ты, – Ксандр сцепил руки. – Они не оставляют своих жертв. Не тех, которых жрут, но тех, которые впускают тварей в себя. Как твоя мать. Она отдала свое тело, свой разум…
– Душу?
– Не знаю. Слишком тонкая материя. И никто не ответит тебе с полной уверенностью. Разве что боги. А богов… богов давно не видели на земле.
– Значит, я…
– Она. Она дала душнице свободу. Она прикормила её. И в том числе тобой. И память… душа и тело связаны, сам видел. Она обглодала твою душу, а с нею пострадало и остальное. Нам повезло, что твоему отцу удалось хоть как‑то её остановить.
Наверное.
Только везение это было кривым каким‑то.
– Значит… она виновата? Мама?
– Я бы так не сказал, – Ксандр смотрел с печалью. – Знаешь, когда долго живешь… очень долго… то со временем начинаешь думать. При жизни я не особо задавался всякими странными вопросами, вроде того, кто и в чем виновен. Все было понятно. И предопределено еще до моего рождения. Нужно было лишь следовать правилам. Я и следовал. А потом умер, и оказалось, что для мертвых свои правила. А мир не ограничивается этой вот гребаной долиной. И там, в мире, третьи правила. Четвертые. Сто десятые. Всем следовать при желании не выйдет. А еще там люди. Всякие.
– Твой святой?
– Он был еще тем засранцем, если подумать. Но да, и святым. Тоже бывает. Так вот, он задавал вопросы. Сначала один. Потом другой. И с каждым новым отвечать выходило сложнее. Пожалуй, именно он научил меня думать. И искать ответы.