Крот Курской дуги (СИ)
Пауза.
- Ко... Кондратенко.
- А по имени?
- Мишка.
- Миша, я Пётр. Ковалёв Пётр, сапёр я, из первого взвода. Я к тебе иду, и я дойду, ты про это не сомневайся. А ты сейчас будешь мне рассказывать, ладно?
- Чего рассказывать-то?
- Что видишь. Что слышишь. Всё подряд, хоть какую чепуху.
- Дык не вижу я ничего, я лицом лежу...
- Вот и рассказывай, чего не видишь.
Он помолчал, соображая, и начал.
Сбивчиво, глотая половину слов, перескакивая с одного на другое, - но начал, и говорил, а не выл, и это уже была половина дела.
Рассказывал, что не видит звёзд, потому что лежит лицом в траву и повернуться боится. Что трава высокая, гуще, чем казалось днём, и в ней что-то ползает и шуршит совсем рядом, и он думает, что это, наверно, лягушка, а может, и мышь. Что сапог с правой ноги слетел и он не понимает куда и как это вышло. Что у него в кармане письмо от сестры, недописанное, он вчера начал отвечать и не успел.
- Миша.
- А?
- Что с ногами?
- Не знаю... Левой, кажись, нету. Я её не чую.
- Кровь идёт?
- Мокро.
- Сильно мокро? Под тобой лужа или так, просто мокро?
- Да не знаю я! - сорвался он и заплакал в голос, взахлёб. - Не знаю я, я щупать боюсь! Я как пошевелюсь - думаю, вторая рванёт! Я тут лежу и думаю, что подо мной ещё одна, а я на ней!
- Тихо. Тихо, тихо, Миша. Слушай меня, вот сейчас слушай внимательно. Под тобой ничего нет.
- Откуда ты знаешь?!
- Оттуда, что она бы уже сработала. Ты на неё лёг, и весь твой вес на ней, и она молчит. Значит, под тобой чисто.
Он затих, соображая.
- Верно, - выговорил он через полминуты, уже другим голосом. - Верно ведь.
- Верно. Теперь дальше. Ремень на тебе?
- Ага.
- Расстегни. Просто расстегни, и всё. Больше ничего не делай, руками вниз не тянись, ноги не трогай. Понял?
Он завозился в траве.
- Расстегнул.
- Умница. Всё, лежи и жди.
Я работал.
Тычок, сдвиг, тычок. Через каждые полметра - левую руку назад, ощупью, проверить, ровно ли иду.
Это был мой единственный способ не уклониться. Без вешек, без света, ночью человек всегда уводит себя влево по дуге - так уж мы устроены, - и через тридцать метров оказывается в двадцати в стороне от того места, куда собирался.
На восьмом метре щуп упёрся.
Твёрдо и коротко.
Я замер.
Есть такая секунда. Она у всех разная по длине, но она есть у каждого, кто этим занимается. Ты уже понял, что упёрся, - и ещё не понял, во что. И в эту секунду в голове наступает абсолютная, стерильная, звенящая тишина: ни мыслей, ни страха, ни звуков.
Я очень осторожно вынул щуп и полез пальцами.
Обвёл. Ещё обвёл.
Камень.
Обыкновенный булыжник с кулак величиной, круглый, гладкий. Я выковырял его, обтёр о штанину и положил справа от полосы - не бросил, а именно положил, потому что бросать в темноте нельзя ни при каких обстоятельствах.
И пополз дальше.
Сердце колотилось а во рту стоял медный вкус.
- Пе-еть! - донеслось сзади громким отчаянным шёпотом. - Петь, ты живой?!
Гриша. Стоял, где велено.
- Живой! Стой на месте!
- Стою-у! Я стою, я не сдвигаюсь!
За спиной, у кустов, заворочались, забубнили. Кто-то громко, на весь фронт, объявил: «Совсем сдурел парень». Кто-то другой ответил ему коротко и зло, и я узнал голос Панкратова, но слов не разобрал.
Потом сзади зашуршало.
Кто-то полз по моему следу.
- Стой! - обронил я, не оборачиваясь. - Кто?
- Барсукова. Санинструктор.
Голос был девичий, спокойный и слегка запыхавшийся.
- Назад.
- Не пойду.
- Назад, я сказал.
- Слушай, ты бы вместо того, чтоб командовать, лучше бы полз, - отозвалась она рассудительно, будто мы стояли в очереди за кипятком. - У меня жгут, промедол и бинты. У тебя нет ничего, кроме этой твоей палки. Ты его дотащишь без жгута, а он по дороге кончится, и ты потом будешь всю жизнь думать, что успел бы, ежели б я не послушалась. Так что ползи и не задерживай, у него там час, а мы тут дискутируем.
Я всё-таки обернулся.
Она лежала метрах в четырёх позади, в моей полосе. И лежала правильно - плашмя, на локтях, не растопыриваясь, ноги вместе, сумка сдвинута на спину, чтобы не мешала и не цепляла грунт.
Кто-то её этому научил. Или дошла своим умом, что случается ещё реже.
- Как звать? - спросил я.
- Женя.
- Женя, слушай сюда. Ты сейчас не двигаешься, пока я не скажу. Держишься ровно за мной, шаг в шаг, не левее и не правее ни на ладонь. Ежели я говорю «стой» - ты встала. Не спрашиваешь, не рассуждаешь, не уточняешь и не выясняешь, почему.
Она помолчала.
- Стою и не рассуждаю, - повторила послушно. И тут же прибавила: - Ты всегда такой ласковый или это ты для меня специально постарался?
- Всегда.
- Ну, хоть честно. А то у нас тут один был, тоже командовал, а как до дела дошло - сам первый и побежал.
Дальше мы поползли вдвоём.
Оставшиеся двенадцать метров заняли минут сорок.
Дважды я упирался.
Первый раз - в корень. Толстый, старый, лежавший поперёк полосы ровно так, как лежала бы она сама, и я разгребал вокруг него добрых пять минут, обдирая ногти о суглинок, пока не убедился окончательно и не пошёл дальше.
Второй раз - не в корень.
Щуп вошёл на две трети и стал.
Я подождал.
Потом положил щуп рядом, аккуратно, вдоль, и полез руками. Голыми пальцами, снимая землю по щепотке, сверху вниз, вокруг, никогда - на самоё.
Пальцы нащупали дерево.
Плоское. С ровным краем. С углом.
Я лежал носом в мокрую траву и очень долго дышал ртом.
Оно было точно такое, как в ящике. Я даже вспомнил, как днём смахнул с крышки жёлтые опилки и подумал: до чего же простая вещь, до смешного простая, дощечки да чека.
Простая.
Двести граммов в дощатой коробке - а под крышкой ещё та штука с усиками, которую здешние ставят на ощупь, в темноте, за полминуты, и делают это лучше, чем я когда-нибудь научусь.
Я убрал руки. Медленно, назад, будто отодвигал от себя горячее.
- Женя.
- Да.
- Отползи на два метра. Прямо назад, по следу, не разворачиваясь.
- Что там?
- Отползла.
Она отползла - я услышал шорох и как звякнула о что-то сумка.
Я взял щуп и очень осторожно, издалека, под самым пологим углом проверил слева от находки. На ладонь. Ещё на ладонь. Ещё.
Пусто. Пусто. Пусто.
Значит, обходим слева.
Я загнул полосу в сторону, и на это ушло ещё минут десять, потому что уйти в сторону легко, а вернуться на прежнее направление в темноте - это отдельное искусство, которому нигде не учат и которое каждый осваивает сам.
Потом трава впереди зашевелилась, и я увидел сапог.
- Миша.
- Ы-ы.
- Не шевелись. Я рядом. Всё, брат, я рядом, кончилось твоё ожидание.
Он лежал на боку, подтянув правую ногу к животу. Левой ниже колена не было.
Ночью такие вещи видно плохо, и в этом есть своё милосердие.
Женя подползла и, ни о чём не спрашивая, вжикнула застёжкой сумки. Дальше минуты три работала она, а я держал Кондратенко за плечи и говорил ему в ухо всякую ерунду.
Про то, что дома у меня собака. Что зовут её Найда, что она рыжая, глупая и жрёт хозяйские тапки, и что я ей три раза покупал ошейник, и она все три сгрызла, а четвёртый потеряла в реке.
Никакой собаки у Петьки Ковалёва, разумеется, не было. У Сергея Тихонова, если уж на то пошло, тоже.
Но человеку в такую минуту нужен не факт. Ему нужен голос, который говорит про тапки.
- Готово, - выдохнула Женя. - Жгут наложила, укол сделала. Час у него, не больше, и то ежели не растрясём.
- Час хватит.
- Ты его как потащишь-то? Он же тяжёлый, он же с меня двоих.
Я поднял голову и посмотрел назад.
Восемь метров - там, где корень. Двенадцать - где я обходил. И дальше двадцать, которых я уже не увижу, потому что след затянуло травой, а роса легла и всё сгладила.