Крот Курской дуги (СИ)

Гимнастёрка на мне была вылинявшая, с соляными разводами под мышками и с заплатой на локте, посаженной крупными неровными стежками - чинил кто-то сам, без напёрстка. Ремень с простой одинарной пряжкой, затянутый на последнюю дырку и всё равно свободный, так что приходилось поддёргивать.
Рядом на земле лежала винтовка.
Я узнал её сразу, потому что такую же держал в руках ровно один раз в жизни - в музее, на экскурсии, куда нас водили от части. Мне тогда сказали: «Только осторожнее, она тяжёлая, все удивляются».
  
Она и правда была тяжёлая. Я приподнял её одной рукой и чуть не выронил.
Я расстегнул нагрудный карман.
Внутри лежала фотография - маленькая, обрезанная ножницами по краю неровно, чуть согнутая пополам и оттого потёртая на сгибе до белого. Девочка лет пятнадцати в белой кофте, с двумя бантами и заплетёнными на ночь косичками, смотрит в объектив с той натужной каменной серьёзностью, с какой снимались тогда решительно все, будто фотограф им не улыбаться велел, а стоять по стойке смирно.
На обороте карандашом, крупно, с нажимом: «Пете от Нюры».
И книжка. Красноармейская, потёртая на сгибе, с растрёпанным уголком и с расплывшейся печатью.
Ковалёв Пётр Никифорович. Тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения.
Двадцать четвёртого.
Девятнадцать лет.
А мне было тридцать четыре. Часа три назад. Или сколько там прошло? Я понятия не имел и до сих пор не знал.
Во рту стояла такая сушь, что язык не поворачивался.
- Гриш. Попить есть?
- А то! - Он обрадовался тому, что от него наконец потребовалось что-то простое, и сдёрнул с ремня фляжку. - Пей, только не всю, нам до вечера ещё. Она тёплая, ты не побрезгуй, у нас из ручья, а ручей вон за той рощей, и туда днём не ходят.
Вода была тёплая, отдавала жестью и чем-то болотным. Я выпил половину и вернул.
- Гриш.
- А?
- А мы кто?
Он вздохнул так тяжело и обречённо, как вздыхают над совсем уж безнадёжным больным.
- Двести тридцать пятый отдельный сапёрный батальон, - выговорил он по слогам. - Второй взвод, отделение сержанта Гурьева. Командир батальона - майор Зотов, он строгий, ты его один раз видал, он на подводе приезжал. Взводный - лейтенант Бабичев, молодой, злой, у него глаз дёргается. Старшина - Панкратов Ерофей Ильич, вот его-то я и хотел кликнуть, а ты не даёшь.
Он перевёл дух и посмотрел на меня с надеждой.
- Ну? Вспомнил?
- Не вспомнил.
- Ох ты, беда какая. - Он поскрёб под пилоткой. - А тётку в Ливнах помнишь? Ты ж мне сам говорил, что у тебя в Ливнах тётка и что она письмо не отвечает и ты на неё серчаешь.
- Не помню.
- А что ты мамке писал, что кормят хорошо, а на самом деле пшёнка одна?
- Не помню, Гриш.
Он несколько секунд молчал, а потом поднялся.
- Я сейчас вернусь! - произнес он и убежал.
Я проводил его взглядом и задумался.
Сапёрный, значит...
Я сидел на жнивье, в чужом теле, в чужой стране, которой ещё не было и уже не было, держал в руках чужую фотографию чужой сестры...
Саперный, - снова всплыло это слово в моем сознании. Но как так могло получится. Я же...
- Кова-алёв! - от размышлений меня отвлек чей-то голос.
Через поле шёл человек.
Шёл он не быстро и не медленно, а той особенной ровной тяжёлой походкой, которая набирается не за год и не за два, а лет за двадцать хождения по стройкам, полигонам и карьерам. Так ходят люди, которые точно знают, что дойдут, и не видят никакого смысла суетиться по дороге.
Немолодой. Кряжистый, широкий в плечах и с короткими ногами. Пилотка в руке, а лысина мокрая и блестела на солнце.
На погонах - широкая продольная лычка.
Это, скорее всего и был тот старшина, за которым убежал Гриша.
Я принял вертикальное положение. Тело послушалось плохо: колени были ватные, а в затылке от резкого движения загудело и качнуло в сторону, так что пришлось переступить.
- Ну и? - Старшина остановился шагах в пяти и оглядел нас обоих. - Живой?
- Живой.
- Оглох?
- Нет, - покачал я головой.
Он подошёл вплотную, надел пилотку, обстоятельно поправил её двумя пальцами и оглядел меня снизу вверх. Он был на голову ниже, поэтому смотрел задирая подбородок.
Глаза у него оказались светлые, почти выцвевшие до бела , и очень внимательные.
- Значит, так, - начал он ровным скучным голосом, каким читают приказы по строевой части. - Соловьёв мне докладает: Ковалёва накрыло, Ковалёв не в себе, Ковалёв, дескать, ничего не помнит и вдобавок смеётся. Я иду. Иду, между прочим, через всё поле, по такой жаре, а мне пятьдесят второй год, у меня спина.
Он покряхтел и потёр поясницу для наглядности.
- Ковалёв у меня третью неделю числится. Третью. И за эти три недели я от него слыхал ровно четыре слова, и все четыре были «так точно». Я уж думал: то ли смирный, то ли пришибленный от природы. А теперь, стало быть, он у нас смеётся.
Он покачал головой и вздохнул.
- Ходют тут, - продолжил старшина, обращаясь куда-то в пространство, поверх моей головы. - Которые контуженные. А старшина за них перед батальоном отвечай. Старшине и щупы считать, и лопаты считать, и людей считать, и чтоб каждый на месте, и чтоб никто не помер не вовремя и не там, где не положено. У меня, промежду прочим, к вечеру ведомость сдавать, а у меня в ведомости уже двух душ недостаёт, и что я в графу впишу?
Он снова посмотрел на меня.
- Панкратов моя фамилия, - обронил он вдруг совсем другим тоном, будто выключил один голос и включил второй. - Ерофей Ильич. Ты, я гляжу, и это забыл.
- Забыл, товарищ старшина.
- Оно и видать. Ну, пошли, чего стоять-то.
Он повернулся и пошёл, не оглядываясь.
Мы двинулись следом - Гриша справа, чуть отставая и всё время оборачиваясь на меня, будто проверял, не отстал ли я.
Идти было метров сорок, вверх по едва заметному склону, и всю дорогу под ногами трещало и хрустело: сухая земля, стерня, ломкий прошлогодний бурьян по краям поля.
Пахло горячей пылью, полынью и порохом.
Кузнечики стрекотали как оглашенные, наперебой, - обстрел их, судя по всему, нисколько не смутил и не расстроил.
Справа, за жиденькими кустами, виднелась деревня. Точнее, то, что от неё осталось. Труб я насчитал восемь, а целых крыш - одну, и та была крыта соломой, и на ней сидели голуби.
У той единственной крыши хлопотала баба в тёмном платке. Она развешивала на плетне бельё - и, увидав нас, разогнулась и долго смотрела, приложив ладонь ко лбу.
- Наши стоят у ней в хате, - пояснил Гриша, поймав мой взгляд. - Санчасть там и писарь. А сама она с ребятишками в погребе живёт, в своём же. Её Дарьей Егоровной звать. Она нам молоко носила, покамест корову не свели.
- Кто свёл?
- Дык не наши, ты чего! - он аж обиделся за всех сразу. - Немец свёл, ещё в феврале. У ней от коровы одна верёвка осталась, она её на плетне держит и не снимает. Я спрашивал зачем, а она говорит: пущай висит.
- Ерофей Ильич, - окликнул Гриша сзади. - А это чего было-то, а? С чего он взялся-то? Он же с утра молчал.
- Пристрелка это была, - не оборачиваясь, отозвался Панкратов. - Он реперы бьёт. Оно, брат, у них всё по науке: сперва точки набьёт, запишет, а потом уже, когда надо будет, ему и наводить не придётся, он по записанному положит.
- А когда надо будет?
- А вот это, Соловьёв, ты у него сам спроси. Он ни тебе ни мне не докладывает.
***
В неглубокой воронке лежали двое.
Я увидел их раньше, чем понял, что именно я вижу.
Так всегда бывает. Сначала глаз ловит неправильную геометрию - что-то лежит не так, как лежат живые люди, и даже не так, как лежат спящие. У живого тела есть логика: оно сложено само собой, оно улеглось, оно устроилось поудобнее. А тут логики никакой не было.
  
Гриша отвернулся и стал смотреть в сторону, на рощу, и очень внимательно её изучать.
А я подошёл.
И присел.
Не из храбрости. Просто ноги сами понесли, а руки сами полезли расстёгивать несуществующий подсумок с фотоаппаратом. За три года это делалось механически.