Крот Курской дуги (СИ)

Отдельной строкой шло то, что я третьего дня при всём взводе объяснил Гурьеву, почему шнур с узелками через метр - плохая штука, и Гурьев со мной согласился, а он в этом батальоне служит с сорок первого.
За карьер, решил я. Точно за карьер, больше не за что.
Хотя, ежели по совести, любого из четырёх пунктов хватило бы.
Штаб батальона стоял в бывшей школе. Точнее, в том, что от неё осталось: одна стена под накатом, а вход через погреб, по земляным ступенькам, которые за месяц раскисли и стали скользкими.
  
На верхней ступеньке я поскользнулся и чуть не сел.
Часовой поглядел на мой вещмешок, потом на меня, и в глазах у него было такое сочувствие, что мне стало окончательно не по себе.
- Проходи, - обронил он. - Ждут.
Внутри было трое.
Зотов сидел за столом боком к двери и вертел в пальцах карандаш. Крутов стоял у стены, сложив руки на груди. Третьим был писарь, который при моём появлении встал и вышел, ни у кого не спросясь.
Скверный признак. Очень скверный.
- Красноармеец Ковалёв по вашему приказанию.
- Не красноармеец, - обронил Зотов, не поворачиваясь. - Командир отделения. Отвыкай уже, третью неделю.
- Так точно.
- Садись, чего в дверях топчешься.
Я сел на табурет, вещмешок поставил в ноги.
Комбат положил карандаш и наконец повернулся ко мне всем корпусом. Лицо у него было усталое и какое-то озадаченное - так глядит человек, которому подсунули задачу не по его части.
- Тебя забирают.
Я не понял.
- Куда?
- В инженерный отдел армии. Требование вчера пришло, с нарочным, - он щёлкнул ногтем по листу. - Капитан Северцев. Просит откомандировать в его распоряжение сроком на месяц с последующим решением вопроса.
Я сидел.
И вот что странно: первое, что я почувствовал, было не облегчение и не радость.
Первое, что я почувствовал, - это раздражение.
Потому что у меня на завтра было расписано: с утра карьер, ливенские проходят полосу с закрытыми глазами; днём разбор с Прохоровым, у него в тетради одиннадцать полей и надо переделать оглавление; ночью выход, и надо посмотреть, как Гриша ставит без меня.
А теперь всё это доставалось кому-то другому.
- Товарищ майор.
- Ну?
- Разрешите отказаться.
В избе стало очень тихо.
Крутов у стены слегка изменил положение - не пошевелился даже, а как-то по-другому встал.
Зотов моргнул.
- Чего?
- Разрешите отказаться от перевода, товарищ майор.
Комбат откинулся на скрипучем стуле и посмотрел на меня, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-птичьи.
- Ты хоть соображаешь, куда тебя берут? - спросил он наконец.
- Соображаю.
- Ни черта ты не соображаешь. Инженерный отдел армии. Штаб. Крыша над головой, паёк по девятой норме, кровать с простынями и баня раз в неделю. Бумажки перебирать да чаёк пить. Туда люди из-под пуль на коленках просятся, а которые доползут, те себя счастливыми считают до конца дней.
- Так точно. Только я, товарищ майор, не поеду.
Зотов поднялся.
Он был большой, и когда он встал, в избе сразу сделалось тесно.
- Ковалёв. Ты мне честно скажи. Ты дурак?
- Не думаю, товарищ майор.
- А похоже, - он прошёлся до стены и обратно, задев плечом висевшую на гвозде шинель. - Ну говори. Раз отказываешься - говори почему. Только про долг перед Родиной не надо, этого мне и без тебя натаскают, у меня замполит есть.
Я подумал, с чего начать.
Начал не с того, с чего собирался.
- У меня в отделении восемь человек, товарищ майор. Шестеро из них обозники. Их месяц назад из обоза выдернули, они мину только на картинке видели, да и то не все.
- И?
- Через неделю пойдёт работа. Настоящая. Я их за месяц довёл до того, что они живут.
- И что?
- Ежели я сейчас уеду, их раскидают по другим отделениям, где порядок прежний.
- И что?
- И через две недели их не будет.
Зотов остановился.
- Всех? - переспросил он.
- Половины. Ну, четверых.
- Ты цифру откуда взял?
- Из вашей отчётности, товарищ майор. За июнь по батальону сорок один выбывший. Из них немец взял одиннадцать.
Комбат очень медленно повернулся к Крутову.
- Он это откуда знает?
- От меня, - отозвался Крутов спокойно. - Я показывал.
- Зачем?
- Потому что он спросил, - особист пожал плечами. - А я не нашёл причины не показать. Сведения не секретные, товарищ майор, это наша с вами собственная арифметика. Её всякий сложить может, у кого бумага есть.
Зотов постоял, глядя на него.
Потом сел обратно за стол и потёр лицо ладонями - двумя сразу, сверху вниз, как умываются без воды.
- Тридцать, - обронил он в ладони.
- Что, товарищ майор?
- Тридцать человек, - он отнял руки. - Своей работой. За один месяц.
Он взял карандаш и тут же положил обратно.
- Я эти бумаги сам подписываю, - прибавил он. - И пишу сам, писарю не даю. Знаешь почему?
- Не знаю.
- Потому что писарь напишет «пал смертью храбрых». У него формулировка есть, он её девять раз в день пишет. А я, когда своей рукой вывожу, хоть на секунду вспоминаю, кто это был.
Он помолчал.
- Ты думаешь, я не считал?
- Не знаю.
- Считал. Я, Ковалёв, каждую ночь считаю. Ложусь и считаю. Только я из этого счёта ничего сделать не могу, потому что мне сверху дают метраж, а не людей.
Он поискал среди бумаг, вытянул один лист и подтолкнул ко мне через стол.
- Хорошо. Не поедешь.
- Спасибо, товарищ майор.
- Не спеши благодарить, - Зотов сел обратно и придвинул к себе бумаги. - Ты вот чего учти, Ковалёв, покамест молодой. Когда тебе второй раз такое предложат, ты уже не откажешься.
- Почему?
- Потому что первый раз отказываются из упрямства, - обронил он. - А второй раз человек уже понимает, чего он теряет. И тогда либо соглашается, либо ломается.
Он поглядел на меня.
- И то и другое плохо. Ты уж постарайся, чтоб второго раза не было.
- А как?
- А никак, - комбат пожал плечами. - Оно от тебя не зависит.
- Не благодари, - он кивнул на лист. - Читай.
Я взял.
Вторая половина письма Северцева. Написано от руки, мелко, узкими строчками, тем же почерком, каким он подписывал ящики.
«Тов. майор, в случае если т. Ковалёв по каким-либо причинам не может быть откомандирован, прошу обязать его в срок до 10 июля изложить письменно порядок производства работ, применяемый им в отделении, с указанием распределения обязанностей, норм времени и способа ведения формуляра. Изложенное намерен доложить начальнику инженерных войск армии».
Я поднял голову.
- Он знал, что я откажусь. Он эту половину письма заранее написал, до ответа.
Зотов хмыкнул.
- Он умный, Северцев. Он ещё в апреле мне говорил, что мы не так работаем. Приехал, посидел два дня, поглядел и сказал.
- А вы?
- А я его послал, - обронил комбат просто. - Не грубо, вежливо. Сказал: товарищ капитан, дайте мне людей, сроки и бумагу - и я вам буду работать хоть по-научному, хоть с оркестром.
- А он?
- А он сказал, что бумагу даст, - Зотов невесело усмехнулся. - И дал, между прочим. Двадцать листов прислал в мае, я их писарю отдал.
Он побарабанил пальцами по столу.
- Пиши, - велел он. - Только я тебе сразу скажу, чтоб ты потом не обижался и за спиной меня не костерил.
- Слушаю.
- Я это не подпишу.
Я молчал.
- Не потому, что не согласен, - продолжал Зотов. - А потому, что ежели я под это подпишусь, то первый вопрос ко мне будет не «как хорошо придумано», а «а раньше вы, товарищ майор, чем занимались?». И второй вопрос: «Отчего у вас в батальоне месяц работали неправильно и вы наверх не доложили?»
Он развёл руками - большими, красными, с толстыми пальцами.
- Понимаешь механику?
  
- Понимаю, - и я правда понимал.
- Вот и хорошо, - он встал. - Напишешь - принесёшь. Я прочитаю. Дальше поглядим.